Он провёл рукой по спине Азиры, как будто ради того, чтобы дотянуться до алого недозрелого фрукта, висящего на ветке, позади неё. И ничего не сорвал. Рука застыла, съехала вниз, отяжелела и напряжённо замерла. Девушка выгнула поясницу, отстранилась, но касание было ей приятно. Под столом она положила свою ногу на его колено. Он стал гладить её, думая о Нэе. А если эта девушка будет способна дать то, что дала Нэя, и то, что могла бы дать, но…Он стал изучать её в упор. Рука вкрадчиво пролезла выше под жёсткий, неприятно царапающий кожу подол. И как только она терпела на себе эту отвратительную шершавую, хотя и яркую дешёвку. Она опять замерла, не препятствуя обследованию. Игра захватывала, определяя сам стиль дальнейших отношений, если они возникнут.
— Ты ешь, — сказал он девушке. Она уже ничего не ела. Не потому, что наелась, отвлекали более сильные раздражители, охватившие её всю целиком.
Вообще же, и аппетит и половые устремления были у неё как у голодной собаки. Ей всегда было мало. При всей своей прожорливости она была чрезмерно худощавой. Он как-то повёл её к Франку проверить здоровье, подозревая, что она поражена кишечными инвазиями. Франк с брезгливой миной сказал ему потом, что организм девушки он очистил, а в целом у неё отменное здоровье, редкое тут.
— Красивая девушка. Из неё могла бы развиться уникальная по своим качествам женщина, если иметь в виду её биологические данные, — сказал он, не глядя на него, а глядя в стену за ним. — Только не думаю, что рядом с вами она сохранит надолго свой редкий дар — своё здоровье и свою красоту. Скорее всего, увянет до срока.
— В чём красота? — спросил Рудольф. — «У вас, доктор, плохой вкус. Она красива только в том смысле, в каком бывают иные пушистые зверьки, но точно не женщины.
— Разве ты сам зверь, что играешься с самкой зверька? — спросил Франк, — «На девиацию тянет. Содомия называется».
— Франк, — ответил он по виду весело, но еле удерживаясь от того, чтобы завезти моральному авторитету и почтенному подземному старцу в нос кулаком, — Я могу вам её уступить. Вы же охочий до женщин человек, хотя и строите из себя древнего схимника. У вас отличная потенция, что ясно даже из вашего огненного взгляда. Берите её себе. Тем самым сохраните и её здоровье, и все эти, как вы выражаетесь, дары.
Азира так и не стала ему дорога, не вызывала ничего похожего на те чувства, которые могли хоть как-то оправдать его связь с местной шлюхой. Доктор с брезгливостью отшатнулся.
А в тот вечер в «Ночной Лиане» он долго решал, стоит или нет брать её в ЦЭССЭИ? Или достаточно остаться здесь в кабинке для блуда, занятой топчаном, вполне удобным для одноразового соития. Заплатить ей и всё забыть. Как было с Ифисой. Но Ифису забыть не удалось, и только память о недостойном стойле для греха мешала наладить с нею связь. Сама Ифиса тоже жаждала сближения, но он упрямо не хотел, будто не мог простить самому себе своего же падения в порок, за который презирал посетителей «Ночной Лианы». А стоило приобщиться самому, как уже и потянуло во второй раз. Стоило ли рисковать и этой девушкой как Ифисой? Вдруг понравится?
Гелия почти с ненавистью рассматривала Азиру, тогда как до его прихода они мило ворковали и казались подружками. Понять Гелию было невозможно. Она не хотела его никому отдавать? Или же тут был задействован тот самый фактор икс, у которого всё же было имя. Нэиль? Неужели, они его тоже делили между собой? Кого же предпочитал Нэиль? Аристократ и красавец? Более юную, но вульгарную Азиру, или же утончённую и ведущую двойную жизнь актрису Гелию? Нэиль уж точно не мог долго мириться с таким вот раскладом. Поэтому он точно также отодвинул Гелию в более дальний угол своей жизненной сцены и развлекался с теми, кто и висли на его шее.
Он попытался вглядеться в глаза танцовщицы, чтобы рассмотреть там осколки былых крушений, следы пережитых утрат и оставленную взвесь едких страданий.
Она не отвела взгляда, странного, прямого и ускользающего одновременно. Сложные были у неё глаза. Эта юная женщина за прозрачным слоем лицедейского сияния скрывала тёмную и подлинную жизнь, которую прячут не потому, что она преступна, а чтобы через усилие над собой внушить себе, что её никогда не было. Там всё было плохо и страшно, и она боялась, что угашенная в прошлом боль вернётся, оседлав уже будущие события. Потому и старалась всеми силами жить бездумно, удобно, весело, сладко, без напряга, желая только одного, застраховаться от бедствий, сокрушающих красоту и здоровье. Мечта обывательницы, ради которой она и от души бы отказалась.
— Ну что? — спросил он у Гелии, — едем купаться? — Отодвинул кресло от Азиры и придвинул его к Гелии, сел и уткнулся в её ухо. — Будем только ласкаться, как тогда в горах, когда ты была совсем девчонкой. Я и так буду счастлив с тобой.
— Холодно, — ответила она, — и не люблю я тёмной воды. Всё изменилось, Рудольф. А ты как наивный мальчик хочешь повторить то, что неповторимо.
— А ведь ревновала!
— Когда?
— Тогда. Боялась, что я тебя оставлю.
— Ты о Нэе?
