Ночью ей привиделся старик и сказал ей, — Ну что? Хорошую я тебе задал взбучку? Может, подумаешь на досуге, по какой кривизне и куда, в какую выгребную яму, скользит твоя жизнь? — Он сгинул, а вонь осталась в её сне настолько реальная, как будто он окунул Азиру в эту самую ямину. Она проснулась в ужасе. Это был очень плохой сон, он был как бы продолжением того бреда, который привиделся в доме богача. Одна женщина с окраины, промышлявшая гаданием, сказала ей, что сон предвещает большую беду. Азиру, не иначе, коснулась некая тёмная и опасная сущность, которой она нечаянно попалась под ноги на дороге. Так она это объяснила. Азира должна после подобного знака судьбы вести аскетический образ жизни, пойти в Храм Надмирного Света к жрецу и принести ему выкуп за проступки. Но Азире было жалко денег, она не ведала за собою никаких проступков. Она просто жила, как могла. Не идти же ей на фабрику, где высохла родная мать, став страшной как крикливая носатая птица — падальщик? Найти себе мужа из длинного полуподземного барака и завалится с ним на жёсткую постель с грубым бельем для сотворения нищего потомства? Ну, уж увольте! Где был выбор? В Храм она пошла, но и там дерзко сказала жрецу, что путь выбран уже в начале юности. Выбирала свой путь не она, а мать притащила её в школу танцев, куда устроила её обнищавшая аристократка.
Выслушав то малое, что и было полушёпотом озвучено, заметно уклончиво в сторону лжи, ускользающее от понимания, старый жрец ответил, что девица губит себя.
— Пока человек жив, у него всегда есть выбор. Зачастую целый пучок разнообразных выборов, и только у мертвеца никакого выбора уже нет», — такой вот дал он совет. Краткий, доходчивый и невозможный для использования. Больше Азира не была в Харме Надмирного Света. Не была она больше и в том непонятном дворце у того жуткого старика и его облезлой от тоски жёнушки.
Как-то Рудольф спросил у неё, нашли ли убийцу Нэиля?
— Какого Нэиля? — спросила она.
— Брата Нэи.
— Какой Нэи?
— Ты не помнишь Нэю?
— Какую именно? Мало ли Нэй в Паралее.
— Нет других Нэй в Паралее. Это имя «Дарующая любовь» придумал её отец — поэт-аристократ. Нэя… — он уже сожалел, что произнёс её имя. Будто замарал саму носительницу имени уже тем, что оно прозвучало в присутствии непотребной девки.
— Нет. А искали так, как не будут искать, если меня кто убьёт.
— Кто же собирается тебя убивать?
— Нэиля тоже никто не собирался убивать. Наоборот, его все боялись, а девчонки с ума по нему сходили. Любая бы отдалась ему, стоило только дать сигнал. Только он надменный был. Презирал простонародных девчонок, так и не забыв, кто он по происхождению.
— И ты была в их числе?
— Он был такой, что вот так просто к нему не подойдёшь, хотя мы и росли рядом. А потом пришла какая-то пустынная тварь и убила его! А потом куда-то так и уползла. Где же в пустынях найдёшь? У нас все плакали, кто его знал. Он был особенный.
— Чем же? Если надменный был и никого вокруг не считал за равных себе. Думаю даже, он и за людей-то вас там не считал. Жил как ангел, упавший в преисподнюю.
— Не думаю, что так уж он и мучился. Гулял, девчонок любил… Одна девушка дочку родила… Хорошо, что у неё была мать богатая и смогла купить ей мужа. Я слышала так, сама не видела. Зато другой бедняжке мужа купить было не на что. К тому же не проверишь, был ли он окончательным обманщиком…
Потом она спросила, — Хочешь её себе вернуть? Не получится! Ты же нищий в сравнении с тем старым колдуном. Ты даже не аристократ. Ты чуть и лучше какого-нибудь рабочего или акробата только тем, что сумел как-то заполучить хорошее образование. А ей ты без надобности!
Азира до сих пор не давала ей покоя. Муха умела куснуть больно.
— Ты маленькая дурочка.
— Почему все и всегда пытаются убедить меня в собственной глупости?
— Ты страдаешь от прошлого, которое давно закончилось. Его нет. Ты любишь страдать?
— Нет. Но выбрав тебя, я, кажется, приговорила себя к чему-то, что не может иметь счастливого завершения.
Он прижался лицом к её левой груди, где билось сердце, — Я начал здесь стареть, — сказал он, чувствуя её пальцы на своей стриженой голове. — У меня седина появилась. Никогда не думал, что так быстро это наступит. Я ещё молодой, если по нашим временным параметрам. Но тащиться к Франку, этому всеобщему тут отцу-исповеднику, а для меня немилосердному обличителю, не хочу. Руки врача должны быть, в худшем случае, бесстрастны, а у него ко мне ненависть не иссякает. Представь, как он будет меня восстанавливать. С ненавистью? Это же невозможно. От излучения ненависти и здоровые заболеют. Меня никто тут не любит, одна ты.
Как любила она его в такие минуты слабости и признаний в этой слабости. Он был для неё всем — отцом, братом, мужем и сыном. Один за всех них, какой уж есть. А какой он? Самый незаменимый.
— Ты не забывал меня?
— Нет. Не забывал. И прошу, не настраивай себя на ожидание страдания. Не программируй себя и своё будущее. Не кличь лихо, пока тихо. Может, и не проснётся.
