Так вот об истории. На зелёной Земле в зелёной юности, среди зелени тихих парков, где и таились от шума и суеты все мировые хранилища знаний о былом, он увлёкся историей Эпохи глобальных войн, иногда именуемой странным ненаучным термином «Эпомигника», что расшифровывалось как «эпос мировых игрищ негодяев и каннибалов». Поскольку нити лжи и правды там были настолько неразрывно переплетены между собою, как в ковре, что разъединить их не представлялось возможным. Да ведь в детстве именно мифы и легенды читать интереснее всего, и крепче всего они впечатываются в память. Он был похож на юного монаха, с религиозным трепетом погруженного в экстаз познания других измерений реальности, не исключено что вымышленных. Ведь ничего из того, о чём он узнавал, вокруг уже не происходило. Он любил тишину, уединение и расширение собственного внутреннего пространства, в которое запихивал так много шокирующих сведений, чужих мыслей и странных волнующих образов. За окнами река среди зелёных берегов лениво устремляла куда-то, нет, не бег, а медленное, едва зримое течение зеленоватых вод. Синее русское небо было безбрежным и волшебным, каким оно бывает не только в детстве и юности, а всегда в ясные дни. Никогда и нигде не было ему так хорошо, как там, пока не влез он с полудетским ещё умом в один из сложнейших периодов истории. То был даже не период, а великая и страшная Эпоха перехода, через который человечество вполне могло выйти и в никуда. Это была Эпоха в Эпохе, история русской революции и всего того, что за нею последовало. Это была, как тогда писали, ключевая точка бифуркации, когда перешло переключение всей планеты на новую фазу её трагического развития, её кровавого дальнейшего пути, свершений и провалов, её взлётов и космических прорывов. А потом опять чередование бесчеловечных гнусностей и падений, как в гнилые ямины, в исторические ловушки, всегда кажущиеся современникам безысходными и апокалипсическими. Что и неудивительно, ведь в каждую такую колдобину заранее заботливо ставили капканы… Кто? Да те же, для кого человек всегда был дичью, а себя они мнили… Да чёрт их знает, кем они себя мнили, обладая не индивидуальным, а лишь совокупным беспощадным интеллектом токсичной паразитарной структуры. Праведность вовсе не являлась неким расплывчатым понятием, каковых множество, как и самих слов. Неправедность — трупный яд, заражённые ею социумы протухают заживо. Она каким-то не поддающимся научному изучению образом напрямую связана со смертью. Причину смерти не найдёшь в отдельно взятом организме. Она таится в зоне взаимных связей всех живых существ между собою. История вовсе не являлась описанием прошлого, скорее разработкой жутких сценариев будущего, попыткой его программирования в интересах тех же паразитарных структур. Оппозиционеры от истории третировались, осмеивались, безжалостно изгонялись и даже уничтожались. Любовь к истории пропала, она перестала вызывать экстатическое состояние, ни с чем несравнимое. А чтобы совсем не соскучиться, он стал изучать скучную минералогию, так и не ставшую настоящей возлюбленной, каковой была отринутая и лживая Клио — муза истории.
Незнакомая особа приехала к его матери, а сам он помогал матери разбирать старинные минералогические коллекции. Рита, кто она была? Он не знал. Да и много ли узнал потом? Она выглядела как девушка, но как выяснилось, её и женщиной можно было назвать с трудом. Она была таким же космическим прорывом в будущее, но уже в сфере человеческой природы. Возможно, и его мать, с которой они были подруги, была её гораздо моложе. Но узнать это доподлинно было невозможно, да и к чему?
— Что это, Карин? — спросила Рита, обращаясь к матери, игнорируя его. А он стоял в углу, уткнувшись носом в пыльные стеллажи с минералами. Возился с настройкой мизерного робота для чистки драгоценных образцов. Она взяла со стола старый том. Стала листать
— Он это читает?! — спросила она изумлённо, в то время как «он» стоял рядом. Она продолжала его, вроде бы, не замечать. Высокая, стройная, длинные блестящие волосы были перехвачены кристаллической заколкой, она обернула к нему лицо. Свет из витражного под старину окна музея упал на неё. Разноцветные пятна окрасили в красные и жёлтые оттенки её белейшую блузку, белые атласные брючки, стягивающие мальчишеские и мало женственные бёдра. Ему такие фигуры не нравились. Он любил девушек с ладными, хотя и не крупными формами, но лицо… Оно показалось вспышкой, он даже зажмурился и быстро отвернулся.
— Он странный, — сказала мать, — тоскует по прошлому. Вот, говорит, была жизнь! Неужели стоило пролить моря крови, забетонировать столько человеческих могил в небытие, чтобы оказаться в пресном и пошлом раю?
Девушка Рита листала старый том, — Смотри, Карин, — она подошла к матери, доставшей из запасника древний венец какого-то королька. Он тоже был весь в каменьях. Мать посмотрела мельком на портрет одного из персонажей той эпохи.
