— Дурочка, — прошептал он, — что мне Гелия, если ты будешь рядом. Только ты будешь царить у меня в моей хрустальной спальне и в моей, увы, совсем не хрустальной душе.
Может, он этого и не говорил тогда, но так чувствовал и так думал. Это был тот редкий момент в их судьбе, чтобы слиться в одно русло и изменить жизнь, но ничего не произошло. Они, даже сближаясь потом, даже переливаясь в разливах и становясь одним целым на мгновения, будут жить каждый в своём уже русле, не общем.
Был один смешной, не забывшийся момент, который, нагружая то свидание бытовой щекотливой подробностью, и придал ему ту особую реалистичную выпуклость, что не могла быть совместима ни с какой полусонной грёзой или призрачным наваждением. Это была кровать в опустошенной больнице. Она была как живой укоряющий тот самый «третий лишний» в их интимном действе. Кровать сразу же негодующим взвизгиванием отреагировала на Рудольфа, едва он присел на неё, и молчала, когда села Нэя. Конечно, Нэя была лёгкая. Но его движения кровать жадно отслеживала и тотчас отзывалась с утробным возмущением. В первые минуты, пока его голова оставалась достаточно трезвой, ему хотелось потребовать у женщины смены места для получения их совместно-ожидаемой радости. Он помнил, что в кабинете врача был диванчик. Тоже рухлядь, но тихая в сравнении с этой рухлядью голосящей. Потом, когда нешуточная и взаимная половая одержимость вступила в свои права, стало не до пустяковых неудобств. Не до бытовой роскоши, хотя и всегда желательной. А всё же, страдальческий и ритмичный скрип ужасной постели вызывал, параллельно всему происходящему, чувство злости на старуху, выбравшей такое место, на жадного старика врача, довольствующегося такой вот мебелью для любимой жёнушки. Сам тут не спал, не упражнялся в любовных утехах из-за полового бессилия, а жене, промороженной до костей одиночеством, и так сойдёт. И Нэя, как будто услышала его безмолвные мысли о кровати, рассмеялась таким знакомым смехом, давая понять, что вторжение низкой материи во взаимный взлёт раскалённых желаний не остужает их, не ослабляет напряжения счастья. А оно, выйдя из своих берегов, утопило в себе уже всякую мысль, всякое досадное отвлечение. Разлилось всепоглощающим наслаждением. Он услышал её вскрик, ловя его своими губами, после чего она отключилась. Он почувствовал это по её обмякшему телу. Рядом с постелью стоял маленький столик, и спустя некоторое время Нэя, очнувшись, протянула руку, зная о том, что там находится. Там стоял высокий бокал из толстого стекла. В нем какой-то тёмный напиток пряным и сладким запахом бил в ноздри, как в оранжерее.
— Хочу пить, — прошептала она, обессилев, и он протянул ей холодный бокал, уловив его очертания на белеющей салфетке. Кровать к тому времени тоже обессилила или окончательно промялась, смирилась с непосильной тяжестью, но уже не издавала ни звука. Аромат напитка, действуя отрезвляюще, возвращал контуры окружающей действительности. В маленькое окошко сочилось бледное свечение того, что можно было определить как завязь утра. В небогатых домах окна были прозрачные, и свет снаружи не отягощал внутренность помещения избыточной зеленью. Нэя была прекрасна и узнаваема полностью. Она сильно похудела за три года, но грудь у неё сформировалась окончательно, идеальная по форме, какую редко можно было встретить у девушек Паралеи и никогда у рожавших женщин Паралеи. Держа бокал в одной руке, другой рукой он гладил её грудь. При попытке взять бокал из его руки, она наклонила его и пролила половину содержимого именно на грудь, не успев и прикоснуться к напитку. Рудольф стал слизывать тягучую и приторную жидкость, вкусную вполне, похожую на мускусный виноград, но с примесью чего-то горько-травянистого и подобного зелёному чаю, ощущая повторную потребность войти в тело Нэи, потребность настолько сильную, как будто ничего и не происходило только что. Она отбросила бокал, и тот покатился по полу. Сама она не сделала и глотка. Уже окончательно раскованная, она оказалась сверху, разминая пальцами его плечи, как будто стремилась слепить их заново. Сама обхватила его губы своими губами, но целовать не стала, отпрянула, выпрямилась как заправская наездница, и уже при молчаливом согласии «третьего лишнего» — постели, начала и завершила своё не оспариваемое верховное торжество. Засмеялась счастливым смехом победительницы, закрыла своими горячими ладонями его глаза, словно давая ему пощаду, словно боясь, что он ослепнет от её светлого женского превосходства над ним, более тёмным грубым, будто глиняным. Его накрыло удушающим и постепенно отключающим сознание облаком. Какое- то время, ещё сохраняя понимание, где он и с кем, он мотал головой, пытаясь сбросить оцепенение, но сознание быстро отключилось.
