— Я прекрасно тебя вижу, — он слегка оттолкнул её, уже не имея сил для продолжения дальнейшей игры. В чём был подобный эффект, в остаточном воздействии странного напитка из заведения, или глаза привыкли к темноте, но видел он её отлично. В подробностях. Она легла на живот, пряча лицо в подушку. Он развернул её к себе, целуя округлое, милое и узнаваемое лицо. Всё было похоже на тот их первый раз. И побриться он не успел. Вернее, не захотел. Накаты апатии у них в подземном городе были делом обычным. Он потёрся колючим подбородком о её живот, чем вызвал её смех, ничуть не изменившийся. Стало спокойно и удивительно хорошо, словно они вернулись в ту ночь, и всё можно теперь исправить. Она не убежит, не исчезнет, он никуда не уйдёт, будто взятый за шиворот некой силой и оттянутый в тот момент, когда ещё только предстоял тот безумный поход в предрассветный дворик с водоёмом и каменным чудом-юдом, из пасти которого струилась вода. И где произошло то, никому не нужное, страшное, что не подлежало уже отмене.
Рудольф целовал её, продвигаясь постепенно вниз до внутренней части бёдер, до сокровенного истока, одновременно произведя в себе мысленно ту отмену произошедшего, что их разлучило. И сейчас, если они вместе, ничего этого не было. Что было у неё такого, чего он не знал бы и у других? Другим было его желание, его чувство к ней. Было важно осознание этого мига, не хотелось терять голову, а именно пребывать в ясном сознании, что это она, Нэя. И торопливости не хотелось, и уже мешала её надрывная страсть. К чему была её лихорадочность, если у них опять всё впереди. Что ему какой-то старик? Что он сделает против его желания отнять? Самым главным было то, что и возникло тогда в спальне Гелии, даже наоборот, не возникло уже привычного отношения к женщине — поскорее потребить. Её потребить не хотелось, то есть хотелось, но не торопливо, а бесконечно оттягивая это «побыстрее». Долго ласкаться и предвкушать. Предвкушение обладанием было столь же дорого, как и обладание.
Нэя же торопила, обрывая ласки. Ему хотелось брать её по глоточку, а не опрокидывать единым и обжигающе безвкусным залпом, как запойному пьянице. И он чувствовал, что ей-то как раз важно оглушить себя непомерным глотком и захлебнуться. Он препятствовал ей в этом, чем только усиливал болезненное возбуждение, но не хотел стать тем, что называется «в омут головой». Он упрямо увлекал её плыть по волшебному течению реки любви, ласкаясь и сливаясь с той стихией, неописуемой словами, никем так и не объяснённой, прозрачной, и в которой в отличие от воды подлинной все стремятся утонуть навсегда. Да не всем дано блаженной этой глубины.
— Я никому тебя не отдам. Не суетись. Никто и ничего у нас не отнимет. И ты, и я, мы обязаны всё вернуть. Прошло же так мало времени. Но то, чего не прощают, ты прости. Ради того, чтобы так было. Так может быть только с тобой. Так было у меня на Земле, но я всё потерял, не захотел простить. А ты захоти этого, прости меня за не прощаемое. У нас будут дети, будет будущее. Только ты будешь теперь моя Ксенэя. Простишь? Скажи, да!
Нэя всхлипнула и губ ему не дала. Елозила ими по его груди, будто прикосновение к его лицу было ей нежелательно, и она прятала лицо на его теле. И это был явный знак, как и её молчание, что она не простила ничего. Но пришла, чтобы избавиться от мучившей её страсти, как приходят в операционную, чтобы избавиться от боли, не желая этого, но желая последующего облегчения. И стало резко плохо от этого понимания. Прозрачная волшебная стихия вытолкнула из себя, и он осознал себя только голым самцом с полусумасшедшей от долгого одиночества, горячей и дрожащей самкой. Само же имя «Ксения» уплыло в том потоке, покинувшем его. Было уже всё равно — Нэя или чужая жена, и старая сводня привела к неизвестной, томящейся жене доктора, у которого прекрасно работала верхняя голова, но бездействовала нижняя.
Он в досаде отпихнул её, и тут же понял, что это вскрикнула в нём его мгновенная обида. Она была Нэей, и он знал это каждой своей клеткой и каждым волоском. Да и не в теле было это понимание. Оно было в том, что не поддавалось изучению поверхностного рассудка, оно было в тех полевых информационных структурах, несущих в себе печать Творца на его творении, всегда неповторимом, всегда особенном. Тончайшем и невесомом оттиске на материальном носителе, что было им и что было ею, Нэей. Она была сплетена из этих незримых полей так же, как она сама сплетала из обычных нитей неповторимые узоры на халате старика, — своих летящих в будущее птиц. В этом была странная причуда Творца, будто он заготовку для одной женщины разделил надвое, решив, что одной будет достаточно её сногсшибательной красоты, которая будит желание, а то, что способно дать ответ, отдал другой. Этой смешной, в чём-то и нескладной девушке, рассчитанной для любования одного или двух-трех, не больше, редких ценителей, а не как Гелия — красота безусловная для всех и ни для кого в отдельности.
