Последнее время у неё пропал аппетит, а вот после загадочной капельки, данной доктором, вдруг захотелось есть. Исчезал душевный отёк, и она почти видела внутренним оком, как даже в её внутренности возвращается розовая перламутровая чистота и нежность. Словно она девушка, не познавшая любви. Одна лишь любовь даёт преображение и женщине, и мужчине. Без любви это игрища животных. Только распутных людей с природными животными не сравнить, настолько они вне природы. А звери — они лишь покорные дети природы, её вечные функции, данные ей Творцом и не имеющие моральной или эстетической человеческой оценки. Человек же, он всегда подлежит оценке другого человека, в чём он и видит отражение своего личного существования.
«Нет», — думала Нэя, — «ни доктор, ни Антон уже не нужны. Не нужен никто. Никогда». Она сумеет наложить замок — печать на то, что сотворил в ней Надмирный Свет, не объяснив причину своего творения, почему такой сотворил? Почему постыдной? Той самой, в отличие от животных тщательно спрятанной части всякого нормального человека, если он не безумец или неразвитый дикарь. То, что желает постыдного и не всегда подчиняется уму. Половое влечение человека как будто всегда поперёк этого самого ума. Бабушка объясняла, что видеть тайны женщины имеют право только глаза любящего мужчины, не считая, конечно, врача, но врач и не мужчина, для врача нет тайн в человеческом теле. Поэтому кощунство открывать себя тому, кто чужой, ненужный, случайный и равнодушный. От этого приходит в женщину осквернение. Бабушка была как врач. Она учила её науке любви для единственного возлюбленного, который будет у Нэи. А стыд, говорила бабушка, это защита, это незримое одеяние для женской сути. Стыд есть и у детей, как только они осознают своё «я». Стыд вроде границы, по ту сторону которой живёт зверь. А в человеке стыд это его человечность. И будучи стыдливой, лично она была открыта и бесстыдна лишь перед Рудольфом…
Именно что была. Ничего уже не повторится! Если бы не Антон, который сдержал прорыв её ненависти наружу, Нэя избила бы Рудольфа по лицу этой чудовищной шляпой Латы намного сильнее. Но даже в своей ненависти она боялась смотреть ему в глаза. В них, как это ни странно, жила его любовь к ней, и он умолял о прощении, о снятии греха как безумия, куда он оступился. Глаза оставались любимыми и прекрасными. В глубине, обманчиво прозрачной, клубилось страшное смятение, ей открытое. Она была ему нужна, и это не являлось для неё тайной.
Поднялась волна благодарности к доктору. За исцеление и просто за доброе отношение. За простые слова, за обещание защиты. После того как Антон принёс ей туфли, она побежала обедать, и всё съела с большим аппетитом, поблагодарив повариху. Потом отправилась полоть цветники, хотелось физической работы, хотелось стать прежней, весёлой и лёгкой. Нежная растительная телесность цветов, прикасаясь к пальцам, будила красочные образы и желание их воплощать в том подручном материале, работать с которым она была обучена.
Ихэл окатил её водой из шланга с распылителем, то ли от неуклюжести, то ли умышленно, заигрывая. Ведь стояла жара нестерпимая. Нэя засмеялась, стоя босиком на прогретой террасе. Бельё под платьем всё ещё холодило остаточной влажностью. Она бережно поставила туфельки под ажурный столик. Почему-то ей казалось, что Рудольф её видит. Он часто за ней следил. Наверное, из своей хрустальной башни? Нэя обернулась к этим сверкающим конструкциям корпусов «Зеркального Лабиринта», этой загадочной для всех «спирали», они парили над вершинами деревьев. Хохоча над совсем не смешными байками охранника, их универсального рабочего, увальня из провинции, бестолкового и наглого, но любимого поварихой, Нэя думала: Ну, надо же! И таких любят!
Повариха, стоя внизу, любовалась своим мужем и открыто ревновала его к Эле, которая тоже бродила на террасах и не желала работать. Бросив шланг и отключив воду, охранник направился к Эле. Его звали Ихэ-Эл, что означало «сотканный из утренних лучей», — имя вызывало улыбку, кто-то из его родителей уж точно обладал мечтательной натурой, не унаследованной грубовато-сколоченным сыном. Но сам по себе он не выглядел смешным. Отлично сложенный и недурной внешне парень, и только его должность препятствовала девушкам из кристалла увлечься им. Будь иначе, жена не стала бы помехой, о чём и свидетельствовала скандальная хроника «Мечты».
Одна Эля не препятствовала его заигрываниям, и вообще-то не склонная к сословной спеси, а тут напитанный ощутимой мужской силой парень один среди бабьего курятника и всегда рядом, — чего и не поозорничать с ним? Не раз и не два она была замечена с ним возле водоёма, где оставалась на его глазах в одном укороченной нижней сорочке, а потом совершала свои водные процедуры, задирая подол до предела, возможного для открытия постороннему мужчине, омывая своё гибкое тело, когда возникала такая потребность. Но близко не подпускала, не препятствуя лишь его созерцанию издали. Грудь и прочее она не открывала полностью, конечно, но ответно услаждалась его восхищением.
