Они встретились уже на Троле, куда и вызвал Арсения отец. Встреча была пронзительно-больной для отца, а со стороны сына была явлена неловкость и глубинный холод, прикрытый деликатной улыбчивостью. Какое-то время отец вводил его в курс дел, предстоящих сыну на прекрасной и трагически искривившей свой путь развития планете, но недолго. Он вернулся на Землю, где, спустившись со звёзд, точно также не обнаружил покинутого некогда Рая, поскольку в горах, как и в его старом персиковом саду уже не было светловолосого мальчика с сине-зелёными чистейшими глазами. Арсений постепенно простил отца, а отец себя нет, поняв, какой ущерб нанесло сиротство характеру его сына. Образован-то он был блестяще, а внутри тусклый и зыбкий сам в себе. Он так ни разу и не послал отцу ни единого послания, а послания отца просматривал без всякого душевного трепета, только как инструкции и советы старшего и больше знающего коллеги.
Всё это Рудольф узнал от Рудольфа Горациевича, и рассказы эти как-то приблизили к нему Рахманова и даже затеплили жалость к нему, жалость не унижающую, а подлинно человеческую, ту, что эквивалентна пониманию. Заменой утраченного, так и не обретённого отца для Арсения стал Разумов. И хотя всем молодым и оторванным от Земли он был почти родным отцом, к Арсению отношение было особенным. Мягкий и тихий парень вызывал в нём подлинно отеческие чувства, — чуткий Разумов догадывался о его внутреннем и тотальном одиночестве. Здесь же на Троле Арсений впервые полюбил девушку любовью безответной и тайной для всех, исключая Рудольфа. Девушкой той была Гелия, да и не один Арсений очаровался ею, когда она возникла на базе землян. Но соперником Арсений не был, поскольку соперничество всегда выражает себя в активных действиях при уверенности в своей победе. Арсений же боевых действий не вёл, уверенности ни в чём не имел, как и надежды на внимание с её стороны. А напрасно, поскольку Гелия проявляла к нему любопытство как к тому, кто на Рудольфа-избранника похож, и при быстро наступившем разочаровании в этом избраннике она могла бы и ответить Арсению. Гелия была пассивна в своём поведении, когда дело касалось мужчин, и прояви Арсений ту страстную настырность, какую в своё время проявлял Рудольф, а потом и Нэиль, весь дальнейший сюжет был бы иным. Не исключено, что настолько же и трагичным.
Как и положено зеркальному отражению, Арсений стал управлять «ЗОНТом» — закрытым объектом наземного типа в то самое время, как Рудольф стал ответственным за подземный объект. Для местных же они оба, Арсений и Рудольф, возглавляли по видимости два разных сектора в «Зеркальном Лабиринте», а секторов там было много, и возглавляющих их тоже много, но все остальные были уже местные люди. Постепенно, нелюбимое Рудольфом, живое и как бы зеркальное его отражение перестало ему во всём соответствовать. Рахманов изменился даже внешне, — его оформившееся и уже зрелое внутреннее содержание было настолько противоположным во всём шефу космодесантников, что их не связывали даже приятельские отношения. Полная отчуждённость, без вражды, без мыслей друг о друге, и они даже взаимно забывали, что обитают часто в одном и том же здании «Зеркального Лабиринта», не встречаясь месяцами. Настолько отшельник Рахманов умел быть невидимым, неуловимым для того, с кем его деятельность не соприкасалась. А когда соприкасалась, существовал целый штат посредников из его младших коллег. Поэтому Рудольф ничего и не знал о его личной жизни. Может, и были у него контакты с местными женщинами, поверхностные, краткосрочные и не задевающие его сокровенных глубин, запрятанных надёжно, как и у всех замкнутых людей. Кому было до этого дело. Пока не возникла эта Ола. Упрекая несчастного Арсения в морализаторстве, Рудольф, глядя в спину уходящего коллеги, думал: «Как же несносен я сам в роли нравственного перста указующего». К тому же при ходьбе Арсений как-то и скособочился, будто над его головой совсем низко пролетает стая крыланов.
«Имею право»! — сказал себе Рудольф. Ведь и сам он, без вины виноватый, вполне мог бы покоиться сейчас хладной тушкой в морозильном боксе подземного морга из-за этого длиннорукого, длинноногого мужика-ребёнка. Пусть его Надмирный Отец жалеет. А если кто и достоин сожаления, то это надломленная гибкая веточка — девушка Ола. А ещё… Нэя. Неотрывно уже родная, подбитая белая голубка. Был бы он Арсением, застонал бы вслух.
И вдруг возникло то, что когда-то по неясной уже причине было выметено из памяти вон, наружу. Но, возможно, причина крылась как раз в жгучей обиде, возникшей после весьма странного события. Да и какое событие? Никакого события и не произошло как раз.
