…После праздничного пиршества они отправились бродить с Ласкирой по освещённому и беснующемуся городу, крутясь в довольно бессмысленной толчее, заполонившей столичную центральную площадь. И там, где хотелось как раз укрыться от изобилия галдящих и распаренных тел, — в узких улочках, — их было особенно много. Или же так казалось от узости каменных и причудливо изломанных коридоров. Они вышли к реке, там было свежо и повеяло отрадным освобождением от нагромождения зданий и галдежа, воплей и хохота троллей, использующих редкий праздник на полную катушку, что называется. Тут можно было только позавидовать их ничуть не задавленной жизненной энергетике. Чапос не отставал. Он-то и был одной из причин, из-за которых ту встречу и то внезапное унижение было необходимо стереть, выбросить из активной памяти. Чапос брёл позади как телохранитель, уверяя Рудольфа, что тот просто не представляет, что такое народные гуляния. Как много после них остаётся на улицах и прочих тупичках, а также в парках убитых людей. На самом деле Чапос никак не мог заставить себя отлипнуть из-за того поражающего эффекта, что произвела на него маленькая Ласкира. Он всё пытался пронюхать, что за отношения были у Рудольфа с нею, как-то интуитивно улавливая его безразличие к ней. Нет, чувства были, но мягкие и заботливые, как к поначалу навязанной, а вдруг оказавшейся настолько и очаровательной, трогательной родственнице, в устроении которой просто необходимо принять участие. Чапос обнюхивал пространство вокруг них обоих, что-то решая для себя, ища возможность каким-то образом втиснуться на место Рудольфа. Но такого понимания в тот момент и не было у Рудольфа, иначе участь Ласкиры была бы иной.
И вот тогда перед ними возникла молодая женщина с молодым же мужчиной. Они появились на набережной аллее, почти безлюдной и мало освещённой. Но казалось, что сама река излучала свет, рассеивая насыщенную темень ночи вокруг. Женщина была в тёмном узком и длинном платье, так что напоминала изящную амфору. Высокая причёска была увита блестящими нитями бус, а на шее на кручёном шнурке висел и переливался густо-фиолетовый шарик размером со сливу. Может, и не фиолетовый, но отблеск от него был именно фиолетовый, когда синеватый свет от фонаря упал на неё. Платье точно было чёрное. Он не сразу узнал Нэю, поскольку не ожидал такой её худобы. Ведь она запомнилась очаровательной и ладной, но пышечкой. А тут стройная миниатюрная реальная аристократка из местного сообщества, гуляющая на пару, скорее всего, с телохранителем. И как оказалось, он не ошибся. Тот мужчина был именно её телохранителем. Он шёл не рядом, а чуть позади, как бы отслеживая возможных и опасных бродяг, могущих возникнуть внезапно и напасть на его госпожу. Они остановились друг напротив друга, Рудольф и Нэя, тогда как Ласкира вместе с Чапосом как-то одновременно подались в тень.
— Желаю вам отрадных минут в праздничную ночь! — сказал он обычную фразу вежливости, принятую здесь.
— И вам также! — отозвался телохранитель. А сама дама стояла и ширила глаза, как будто вот сейчас на неё и нападут беспощадные убийцы. Так ему показалось. Он продолжал не узнавать её, поскольку в ней не было ничего похожего на ту девочку из прошлого, о которой он только что грезил за столиком в доме яств, сидя рядом с Ласкирой. Как будто кто-то взял и исполнил его пожелание и вызвал её из тьмы неизвестности, поставив её перед ним на чисто случайной тропе. Ведь прогулка была вполне себе бесцельная.
— Отрадных вам мгновений, госпожа Нэя-Ат! — вдруг раздался охрипший голос Чапоса. Видимо, от внезапного волнения охрип. — Едва узнал вас…
— А что? — взвилась вдруг она, тараща глаза, — Сильно постарела?
— Что вы, госпожа! Только краше стали, — но тут Чапос врал. Сильные изменения её внешности явно не украсили её, а заметно умалили былое непобедимое очарование. Став строже и резче своими чертами, она отчасти утратила своё воздушное мягкое свечение, всю ту волшебную неуловимость, когда хочется смотреть безотрывно, в стремлении уловить, присвоить и впитать в себя как нечто самое насущное, безмерно обогащающее. Фигура, пожалуй, постройнела, а так… хмурая особа с холодным высокомерием взирающая на наглых и ненужных ей прохожих, посмевших сунуться с разговором.
