— Это моя память, — сказал гном, — и не пытайся плыть. Я сам никогда не плавал и не знаю, как это происходит, поэтому у тебя ничего не получится. Самое большее заходил по колено и всё. Наши океаны не такие, как океан на Паралее, и не такие как ваши на Земле. — Антон не удивился, что он знает о Земле, но присмотревшись, увидел, что вода стоячая и больше похожа на зеркало, лежащее внизу и отражающее синее, как самый изысканный сапфир, небо. Возможно, это был именно отражённый свет, а не цвет самой субстанции, которую он принял за океан. Утратив интерес к бесполезной мелкой воде, Антон повернулся к зелёной растительной стене. Листья поражали размерами. Каждый был со среднюю столешницу, не меньше, и все они имели непривычную конфигурацию. В белых цветах блестела кристаллическая роса, гранённая, как бывают огранёнными только ювелирные камни! И сами чаши цветов настолько несуразные по величине, что в любом из них как в тазу мог бы поместиться ребёнок. Словно в ответ на его мысль-образ из одного такого «цветочка» высунулось розовощекое и смеющееся лицо. Тельце упитанного голенького ребёнка было там, он елозил и норовил выпасть.
— Сказка, — сказал Антон, — как в мультике. Он там вырос? Эльф?
— Почему эльф? Это твой будущий сын. Он играет, он забрался туда, своевольничает, весь в тебя.
— Где же мать? — спросил Антон. — Почему не следит?
— Она будет далеко от него. Он будет счастлив и без неё.
— Будет? Когда это? Как это? Без матери и счастлив? — Уже потом сон-видение свяжется у него с Голубикой, которой не суждено было стать матерью никогда…
Кристалл, положенный на прободение Хор-Архом, вдруг провалился внутрь полностью, стал огнём настоящим, запылал, сжигая сердце, лёгкие, и Антон решил уходящим сознанием, что это смерть, потому что огненная стрела повторно пронзила позвоночник… Очнулся он совсем один, в темноте, вернее, в серой простыне, которую с омерзением отбросил. Рядом не было ни Хор-Арха, ни синей субстанции непонятно чего, ни сказочных лесов с листьями-столешницами. Никакой боли, ни малейшей, не было, но и раны не было. Он потрогал место ранения — гладко. Ровная безболезненная кожа. Только пить хотелось настолько, что даже губы нельзя было разжать, казалось, они оторвутся друг от друга с кусками кожи, настолько ссохлись. И облизнуть их было нечем, во рту тоже была сушь…
Страшные воспоминания, перемешанные с прекрасным бредом, всегда удалялись из его сознания некой мягкой, но неодолимой силой. Она, безличная, отпихивала его всегда, едва он пытался слишком погрузиться в тот отрезок своего существования в первые дни на Паралее. Возможно, что доктор Франк поставил ему частичную блокировку памяти впоследствии. Олег тоже никогда не вспоминал ни тюрьму, ни «подвиги» в дальнейшем в том притоне, ни Колибри…
Так же внезапно, как и провалился туда, очнувшись от накатившего прошлого, стряхнув его с себя, он потряс своей головой. Проснувшееся сознание тотчас определило обширное пространство вокруг как место подобное тому, какое принято называть вокзалом. Невольно пошатнувшись от утраты равновесия, поскольку уснул стоя, он вызвал неудовольствие торопливого пешехода, которого едва не опрокинул, задержав собственное падение. Тот принялся орать и размахивать руками, и Антон, благодарный ему за то, что пешеход послужил невольной опорой, сунул ему деньги уже едва не автоматически, усвоив, как много они решают проблем в местном сварливом социуме. Представляя нелепую сцену собственного падения на ровном месте, Антон поспешил прочь на выход, пока тот, кто его удержал, удивлялся неожиданной прибыли в собственной руке.
И тут Антон вдруг налетел на девушку. И был потрясён, можно сказать, до остановки дыхания. Это была она! Девушка, увиденная в безлюдных горах, расположенных у границы той загадочной зоны, что и называли Хрустальным Плато. Где она стояла на скальном выступе над пропастью, вызвав оторопь своим невероятным появлением там, куда добраться было никак невозможно, даже используя летающую машину, каковой у неё не было, и быть не могло.
