Чтобы не уронить её, чтобы удержать, он схватился за неё, и как утопающий, и как спасатель утопающего. Чтобы не дать ей повторно ускользнуть и исчезнуть в своём неведомом измерении, чтобы самому повторно не очнуться уже без неё. Среди потной и орущей толпы вокзала она казалась трехмерным наложением на несвойственный ей фон, вроде хромакея, она была здесь и сейчас, где её, казалось и быть и не могло. Но была. И только плечиком повела от того, что от толчка неловкого детины сумочка сползла своим ремешком вниз, а руки её были заняты. Она что-то ела. Простая туника провинциалки не портила и не скрывала её стройности, и само её одеяние было светлее и заметно наряднее, чем у тех, кто её окружали. Или так показалось, поскольку все прочие были слитны, составляя своей массой галдящий, но неразличимый фон. В отличие от того раза, когда она была в платье наподобие мешка, талия девушки была перетянута плетённым цветным пояском. Лицо излучало прохладу и свежесть, будто она только что умылась в горном роднике, и отстранённость этого лица от места нахождения было подобным тому, как бывает только у детей, всегда пребывающих где-то и ещё в своём мире, отличном от суетного мира взрослых.
Видел ли он таких девушек на Земле? Антон был уверен, что нет. Была ли она похожа на Голубику? Нет. Совсем другая. Он даже не понял, как долго они вот так стоят рядом, и он смотрит в её лицо. Девушка даже не подняла глаз, упёрлась своим невидящим взглядом в его грудь и ела какую-то сладкую трубочку с белой начинкой. Губы были густо испачканы, а ей было всё равно. Осторожно тронув его плечом, но так и не взглянув, она обогнула его и пошла по перрону к поезду, идущему в Северную провинцию. Сумочка с бахромой била её по бедру. Открытые простые туфли не скрывали маленькую и чистую ступню. Соразмерность фигуры и струящийся каскад светлых волос поражали тем более, что никто, похоже, не замечал её непостижимости здесь, в дикой духоте, в мусорной толпе. Её толкали мешками, тюками, руками, рыхлыми нечистыми телами. Её никто не отличал от других в этом плазмоиде человеческих тел. Она только отшатывалась от толчков, но уверенно шла дальше.
У входа в вагон на неё вдруг налетел сбоку мощный детина, и было понятно, что нарочно шибанул её в сторону. Антон успел схватить его за шиворот и точно так же, как только что сделал тот, откинул в сторону уже его. Парень, потеряв равновесие и агрессию, едва не свалился за пределы перрона под колеса стоявшего поезда. На Антона гневно зашикали, заворчали, но почему-то никто не сделал этого, когда хам только что толкнул хрупкую девушку. Она уже скрылась в вагоне. Он показал тётке в проходе свой правительственный допуск вместо билета. Контролёрша, озадаченная, отшатнулась в сторону. Девушка уже сидела у окна, расправляя на коленях светлую тунику. Положила рядом свою сумочку с бахромой. Антон сел рядом, и девушка сосредоточенно, не глядя на самого Антона, вытянула из-под него длинный ремешок своей сумочки.
Искоса, не явно, но настороженно его оглядывали люди в вагоне. Он не был из тех, кто разъезжает по поездам. Он был из другого слоя их жизни. Но Антону даже не пришло это в голову. На его взгляд собственная одежда была нелепым маскарадом, как называли они у себя местную одежду. Он не воспринимал деталей и нюансов различия, главным требованием была чистота и удобство. Тонкая ткань, дизайнерская работа, всё это было очевидно им, но не ему. Это был стиль их элиты, и это был определённый вызов им. Они были тут у себя, все свои, а он нет. Антон почти перестал дышать, забыв о людях рядом. Вблизи ему стало очевидно, — на Земле не видел он таких лиц! Оно словно мерцало среди лиц окружения и поражало, хотя и не броской красотой, но тонкостью, внутренней лучезарностью.
Вот так было однажды на Земле… Они шли с мамой по лесу. Тёмная чаща. Над головой потрясающее, синее родное небо. Изумрудный густой покров, и вдруг среди полумрака неописуемый белый фарфоровый венчик дикого цветка. Одинокого в пустыне леса, безмолвного. Мама нагибается: «Антуан, смотри! Чудо! Какой художник мог создать это совершенство»? — она трогала пальцами хрупкую чашечку, счастливо умилялась. — «Боже»! — повторяла она и фотографировала лесной шедевр. — «А вот сорви его, он тут же увянет. И если среди моих цветов появится, его и не разглядишь в их радужном великолепии. До того тонок, хрупок и почти бестелесен. Но ведь сияет! Это, Антуан, цветок-ангел. Лесной ангел. Господи, да что это? Как он сюда попал? Откуда? Не иначе, кто-то занёс семечко из иного мира». Он слушал её краем уха. Цветы не были ему интересны. Он наступал на них, часто и не видя…
