Он стоял на продуваемой ветрами чужого мира платформе, глотая пыль, и был дурак дураком, как это было на берегу земного северного моря таким же ветреным предосенним днем. Наивный, бесстрашный и переполненный своей юностью до самых краев.
«Почему я не встретил её на Земле? Когда мечтал только о ней, а в той грустной женщине всего лишь уловил некую похожесть… Но, ведь её и не могло быть на Земле никогда. А шесть лет назад она была маленькая».
Сбежав с раскрошенных, растёртых множеством ног ступеней, девушка направилась дорогой через чахлый, недавно посаженный скверик. Она слегка ёжилась своей спиной под тонкой и явно не дешевой тканью, хотя и просто сшитой туники, чувствуя его неотступное шествие за собой. И вдруг остановилась.
— Эти деревья сажали мы, школьники. И тут. И везде в городе.
— Ты учишься в школе? — потрясённо спросил он. На Паралее за связь и разговоры с незнакомыми школьницами можно было попасть и в тюрьму. Несмотря на повальную распущенность в столице, законы были очень строги, особенно охраняли детей.
— Нет. Уже нет. У меня взрослый жетон. — Она зачем-то стала рыться в сумочке с бахромой.
— Да зачем мне?
— Но… — она топталась на месте, — вы же не думаете, что я маленькая? — Она стояла на месте и никуда не шла. Он поймал её ладонь, взял в свою.
— Пойдём?
— Вам куда?
— Мне? — он не знал, что ей сказать.
— Вы же столичный чиновник?
— Да, — соврал он радостно.
— Вы приехали по государственным делам?
— Да, — опять соврал он по-мальчишески. А кем он, собственно, и был?
Девушка уважительно взирала снизу вверх восхищёнными вроде, но в то же время и совершенно непонятными, глубокими глазами. Они были как бы и наивны, прозрачны, но словно и наивность, и явная детская бесхитростность были тончайшей игрой. Что-то было спрятано за их прозрачностью, за их доверчивостью. Будто кто-то и подглядывал за ним, но неуловимый, незримый, необъяснимо тревожащий. Он не мог читать её глаза. И стоял нелепым каким-то столбом, не зная, как себя вести и двигаться.
«А причём же тут Хор-Арх»? — вдруг вспомнил он и похолодел, словно забыл самого Знахаря где-то в багажном отделении, где он и хранится как вещевой контейнер, если никто не украл. Непонятное ощущение сродни страху во сне, когда нелепые события переживаются как реальные и разумные. «Причём был Знахарь? И где он там был? А я не дождался. Но возникла она».
Вчерашняя школьница из провинции, девушка со скалы, Знахарь, — связи между этими явлениями не было никакой. И ещё что-то томило, вылезало наружу. Её невозможные земные глаза для Паралеи, где жители были темноглазые все. И дочь Венда, живущая где-то в провинции, взрослая дочь, как говорил доктор Франк. От красивой женщины — «речной лилии». И сам Венд, зеленоглазый, жестоко причудливый любовник Нэи…
— Ты где живёшь? Я тебя провожу. А уж потом… — Они стояли в центре сквера. Колесо времени опять скрипуче вернулось на место. Почему-то заломило то место, куда когда-то и был всажен нож.
«Как у старика ноет старая рана. Но разве я старик? Я же совсем молод, а она уже не школьница. Что или кто может препятствовать нам»? — Антон дотронулся до её руки, подняв широкий и короткий рукав платья до плеча, провёл своей рукой по её предплечью. С точки зрения местной морали это была непростительная наглость. Вот так на улице трогать незнакомую девушку? Любая другая сочла бы себя оскорблённой, но она стояла смирно, покорно.
— Я живу на окраине. Здесь меня никто не знает, — словно прочитав его мысли, откликнулась на них девушка. Имени её он не знал. Какое имя у дочери Рудольфа? Никто не знал. Может, старый Франк и знал. Но он не любил говорить о Рудольфе.
— Как же ты сказала, что сажала здесь деревья?
— Ну и что? Здесь всюду теперь сажают деревья. Это было ещё в школе. Меня тут никто не знает. Только у нас, на окраине.
— А родители твои кто?
— Их нет здесь. Мама погибла. Помните тот страшный случай с Телецентром? Она была ведущая в одной телепрограмме. А отец, он учёный. Но… — она задумалась, — он не был её мужем. Мама была падшая. Её презирали у нас на окраине и в этом городе. Он не захотел пройти с ней ритуал зажигания зелёного огня. Она не была дорога ему. Когда появилась я, нас бросили тут с дедушкой и с бабушкой.
— Она страдала от того, что была, ну этой, «падшей»? И ты тоже страдала?
— Ею гнушались все. Но завидовали. Она была прекрасна, богата. Привозила подарки. Они, соседи, их хватали, унижались перед ним, клянча деньги, и всё равно возносились надо мной. А я гордилась мамой. Но не им.
Антон стоял, окаменев.
— Ты хорошо помнишь её? Маму?
— Да.
— Она была какая? Как ты?
— Нет. Она была актриса. — Она взглянула всё так же прозрачно, глубоко, непонятно. С усмешкой? С печалью? И если печаль была объяснима, то усмешка была к чему?
— Я дочь падшей, — сказала вдруг она, — меня тут никто не возьмёт в жены.
— А тебе это надо? — спросил он. — Тут?
— Нет, — она усмехнулась, — они же дикари.
Антон понимающе кивнул. Было очевидно, что себя она ставила выше окружающих. Кто-то уже внушил ей чувство превосходства. Вряд ли она дошла до такого понимания сама.
— Как же тебя зовут?
