(13) Моя бабушка (по отцовской линии) распростерлась на постели в своей спальне, утопает в полумраке: она скончалась. Через два дня ее похоронят, я зашел проститься. Мне двадцать восемь, на дворе самый конец мая. На ночном столике, едва различимый, лежит только один предмет – это ее ежедневник. Потихонечку открываю и заглядываю внутрь – там уже указаны даты летнего пребывания в семейном имении, где я в детстве отдыхал каждое лето.
(14) Вхожу в часовню, прилегающую к больнице, рядом с паркингом, мне двадцать один год, я смотрю на бабушку (по материнской линии) – она лежит на смертном одре. Удивляюсь, что нет никакого переходного отсека между бабушкой и нашим миром, странно оказаться прямо лицом к лицу с ней. Переходный отсек ничего бы не изменил.
(15) Мне двадцать девять лет, иду по улице, думаю о бабушке (по отцовской линии), хочу позвонить, чтобы зайти и позавтракать с ней. Вспоминаю, что ее больше с нами нет. Реально осознаю это: я больше никогда ее не увижу.
(16) Девиз на 2003 год, написанный на первой странице моего ежедневника (
(17) Визуальный образ (или произведение, которое еще предстоит написать): громкоговорители, расставленные по всему городу, а из них льется тихий голос:
(18) Я в ванной своей первой квартиры, где живу один. Мне двадцать, и я фотографирую себя самого, смотря в зеркало и держа фотоаппарат в руке. Мне кажется, что я делаю эти фотографии (и неважно, что таким упражнением охотно занимались все фотографы, от Вивиан Майер до Хельмута Ньютона, от Франчески Вудман до Ричарда Аведона), чтобы, как только они проявятся, объективно оценить по своему лицу чувства, которые испытываю.
(19) Уже десять дней меня мучает зуд, но я сдерживаюсь и не чешусь. Когда забываюсь, царапаю кожу ногтем – выходя в город, совершая пробежку по парку, – и на пальце остается эпидермис, а вокруг оторванного кусочка кожицы – трещинки: она уже начинает подсыхать по всему телу. На ногах, на шее, на туловище. Желание избавиться от этого раз и навсегда, просто стряхнуть с себя в один миг – но время еще не пришло, кожа под коростами еще не вполне готова к этому, в некоторых местах она слишком тонка, там может быть больно. Ради этого я уже несколько дней поменьше ем, чтобы ускорить процесс линьки.
Это проходит за несколько суток – а со мной случается каждый год, как только становится жарко; шагая на работу, я вижу валяющиеся на дороге маленькие ошметки кожи – другие тоже избавляются от таких заусенцев, автоматически, держа в другой руке книгу или мобильный телефон. Взгляд следит за летающими по ветру тонкими полосками кожи, а то и останавливается на коже, сошедшей со всей ладони и лежащей в сточной канавке. Рядом со мной ребенок самозабвенно отрывает маленький лоскуток слинявшей кожи с шеи и пробует на вкус, жует, пока мать не одергивает его. Глядя на эти ошметки, я понимаю: вот чем я отличаюсь от них, почему хотел бы держаться подальше, ибо еще одна причина не скрести собственное тело – в желании сбросить кожу где-нибудь в одном месте, одним махом, а не разбрасывать маленькими кусочками повсюду, где появляюсь. Поступок в своем роде. Это другой способ сделать то же самое, он требует от меня еще больше ограничивать себя, проявить волю, вдохнуть, выдохнуть, думать о чем-нибудь другом, когда зуд становится невыносимым, думать о единственной и окончательной линьке, которая меня ждет (когда-нибудь, в тот или другой момент, все это вдруг естественным образом отпадет). Думать, что кожа, слезшая одним куском, – это целый период моей жизни, который оторвется от меня, и пора вспомнить все пережитое за последние месяцы, весь пройденный путь, все то, к чему прикасалась моя кожа, тех, кто прикасался к ней, ласкал ее; и все это исчезнет, оставит меня навсегда.
