— С удовольствием, мадемуазель Светозарова! — Было заметно, что «новый» скрипач даже не ожидал такого предложения и не смог скрыть улыбку. Они поспешили в репетиционный зал. Дорогой музыкант говорил о своих впечатлениях:
— А я всегда поражался вашим рукам, они у вас такие…
— Только не о руках! Не нужно — я вам не позволяю, — мягко предупредила балерина. Она продолжала вести себя так, будто они раньше не были знакомы.
— Но как же? — князь удивился, растерянно заморгав. — Я не могу не восхищаться, когда вижу красоту. Вы поразительно одухотворены! Мне даже сейчас, вблизи, кажется, что вы сотканы из воздуха и не ступаете по земле. Как вам это удается?
— Очень просто. Я ведь из эфира, как Терпсихора, вот и порхаю, пола не касаюсь — вы же сами заметили. А питаюсь амброзией. По-моему, ничего удивительного, все как положено небожителям.
— Простите — я только хотел сказать, что не знаю, какую музыку вам хочется слышать… В общем, я другое хотел спросить, а получилось совсем не то — со мной такое бывает, это от волнения…
Балерина улыбнулась:
— Вы замечательный музыкант, и совсем не нужно так волноваться.
Уже в репетиционной, когда Ксения была готова к экзерсисам, музыкант произнес решительно:
— Я сыграю из Баха, если вы не против. Все, что угодно, — на ваш выбор.
Она сказала, что именно Бах подошел бы сейчас, что он прекрасно уловил ее настроение:
— Давайте тогда попробуем арию из Третьей сюиты?
Дольской прижал инструмент к плечу, коснулся смычком струн, и полилось нежнейшее скрипичное соло, наверное, одна из гениальнейших классических мелодий, печальная и в то же время возвышенная, вечная, как сама музыка, мелодия, подслушанная двести лет назад немецким капельмейстером у ангелов небесных. Люстра под потолком мутно светила сквозь молочное стекло плафонов, подобно луне, плывшей над каменными сводами где-то в бездонной, темной выси… и слушала; свечи в жирандолях[139], мерцающие россыпями огоньков, как образы далеких созвездий, тоже смиренно внимали; даже резвившиеся под потолком на плафоне легкомысленные путти[140] застыли в неподвижных позах, прислушиваясь к звукам скрипки, словом, весь микрокосм зала повиновался мелодической архитектонике Баха, смычку музыканта, вращаясь по законам Божественной гармонии! Слыша, чувствуя, как ария отдается в сердце, вибрирует во всем теле, творила неподражаемый хореографический экзерсис и сама Ксения. Все ее движения, бесшумные прыжки и изящные пируэты сплетались в причудливую вязь белым по черному, и в синтезе этих па, струнных аккордов и внутренней музыки, звучавшей в самой неземной сущности балерины, творился некий гениальный, уже воплощавшийся, но еще не обретший окончательной формы, балет. И Ксения, и музыкант понимали, что происходившее даже нельзя назвать репетицией — это было животрепещущее, интимное творчество. «За этим кроются чувства жертвенного самоотречения во имя искусства… Неужели подобное мастерство есть следствие ее глубокой религиозности — может, вот он, ответ на мой глупый вопрос?» — подумалось сиятельному скрипачу. От этой догадки ему стало как-то не по себе, и он отложил скрипку в сторону. Балерина остановилась:
— Браво, маэстро! Но что же все это значит — ваше присутствие здесь, игра в репетицию?
— А в этом нет никакой игры, дорогая моя, все всерьез! — Дольской вошел в роль и сразу не мог остановиться. — Я устроился в оркестр, выдержал испытание на вакансию первой скрипки. Просто без вас жизнь теряет для меня смысл, а теперь я смогу постоянно быть рядом с вами. Vous comprenez-moi?[141]
После этих слов Ксения устало села на стул перед князем, глядя на него в упор. Она понимала, что, с одной стороны, он продолжает игру, с другой же — трудно было усомниться в серьезности его сердечных переживаний. И еще: впервые за время знакомства с Евгением Петровичем девушка вдруг ощутила какую-то нежную расположенность к нему.
— У вас такой вид, что мне хочется вас пожалеть.
— Правда?! — на миг встрепенулся Дольской. — вы знаете, я, наверное, не смогу играть в оркестре — это слишком ответственно. Давно хотел спросить, как вы себя чувствуете на сцене, когда на вас смотрят тысячи глаз? Вот вы одна сейчас просто околдовываете меня своим взглядом…
— Не беспокойтесь, князь, я вас не сглажу. Что же до вашего вопроса, то, когда на тебя смотрит один человек и ты ему должен сказать что-то важное — ты напрягаешься, а если в зале тысячи глаз — главное настроить себя так, чтобы об этом не думать. Иначе просто на сцену не выйдешь… Вообще, есть злой взгляд, он тебя как будто ранит, а тебе больно и в тебе нет сил, а есть хороший… Спасибо, что вы приехали, князь! Я было устала, а вы словно прибавили мне сил. Так мило с вашей стороны…
— Но это еще не все, мадемуазель. Ксения, я приехал за вами, чтобы показать вам своих чудо-подопечных, — торжественно произнес Евгений Петрович. — Соглашайтесь, право же! Ручаюсь, что это будет не какой-нибудь рядовой концерт.
