— Госпожа Светозарова, случайно узнал, что вы здесь. Душевно рад видеть вас. Нечасто увидишь нашу Терпсихору так близко и без официоза. Надеюсь, вам сейчас ничто и никто не досаждает? Знайте, что вы всегда под защитой моего ведомства, и вспоминайте иногда о вашем покорнейшем слуге, — генерал сделал вид, что до сих пор не заметил присутствия князя, а теперь уставился на него с высоты своего гренадерского роста:
— Господин Дальский, если не ошибаюсь?
— Ошибаетесь. Князь Дольской, — сквозь зубы процедил Евгений Петрович.
— Что-то смутно припоминаю. Хотя это даже хорошо, что до сих пор мы не были знакомы: со мной обычно знакомятся не по собственному желанию. Погодите-ка! Что же получается: тот самый живописец, чьи инициалы «КД» как-то промелькнули в прессе, и князь Дольской — одно лицо? Я правильно вас понимаю?
— Да, у меня такой творческий псевдоним, — насторожившийся Евгений Петрович, вообще не имевший желания знакомиться с генералом, ответил с некоторым вызовом. — Должен вам заметить, что ваше ведомство уделяет слишком большое внимание моей персоне. В прессе вряд ли обо мне писали: вернисажей я не устраиваю. Так что узнать о моих занятиях живописью можно было только из факта пересечения мною границы вместе с моими живописными работами.
— И все-таки нужно мне будет специально удостовериться, ваше сиятельство. Моему ведомству ничего не известно о Дольском-художнике. Этак, знаете, каждый может «найти» в себе «КД».
В этот момент зал разразился громкими аплодисментами в адрес очередного музыканта, а «его превосходительство» нагнулся к самому лицу Дольского и, перейдя на шепот, добавил:
— А представьте, что объявится какой-нибудь авантюрист-шарлатан, воспользуется вашей подписью-монограммой и захочет покорить сердце несравненной мадемуазель Светозаровой, прикинувшись живописцем. Вы об этом не подумали, батенька? Вот почему бы мне, к примеру, не назваться, ну скажем… «Карающий дух»! По-моему, недурно звучит? Ха-ха-ха! Советую на будущее подписывать свои работы как-нибудь иначе во избежание подобных недоразумений. В моем ведомстве любят полную определенность и чтобы никакой двусмысленности.
Скуратов-Минин не сводил профессионального «оловянного» взгляда с независимого господина. Таким способом он обычно парализовывал волю любого собеседника. точно факир кобру, но на сей раз перед ним был субъект, никакому внушению не поддававшийся. Оловянные глаза Скуратова-Минина сверкнули хитрыми искорками:
— А вы вот что, господа, приезжали бы ко мне вместе: посмотрите мою коллекцию ковров и шпалер. Тавризские ковры[146] — еще одна моя слабость. Вам понравится! Надеюсь, князь, и вы когда-нибудь покажете мне свои замечательные полотна. Я особенно неравнодушен к портретной живописи…
«Неужели и о портрете пронюхал?» — неприятно удивился Дольской.
Прощаясь с дамой, генерал, все с тем же усердием некогда блестящего гвардейца стукнул каблуком о каблук, и шпоры серебряно прозвенели:
— Ну-с, буду душевно рад видеть вас у себя, а сейчас не смею мешать!
Ксения в ответ благосклонно кивнула. Генерал протянул новому знакомому руку:
— Счастливо оставаться, господин Дольской! — И чуть не вскрикнул, когда тот сжал его ладонь в своей.
«Ну и ручища! Мог и пальцы переломать!» — злился он, покидая ложу. Официант, и так запоздавший с заказом — вином и содовой, чуть не сбил генерала с ног.
— Черт знает что такое! — буркнул себе под нос Скуратов-Минин, но этого уже никто не услышал.
— Пью ваше здоровье! — сказал Дольской, приблизив пенящийся бокал к губам. У него было такое чувство, что только что он выиграл своеобразную дуэль. Балерина символически приподняла стакан с водой и поставила на место — пусть выйдет газ.
Выпив вина, князь заметил:
— Кстати, недурное шабли… Вам не показалось, что у его превосходительства слишком много слабостей? Для такой значительной персоны…
— Напрасно вы так, Евгений Петрович! — Ксения оборвала князя на полуфразе. — Это достойнейший, истинно благородный человек, а если несколько и чудаковатый, так кто из нас без причуд. Вот у вас разве не бывает княжеских причуд? Например, то, что касается репертуара ваших подопечных, вы ведь так и не ответили на мой вопрос, помните?
Дольской, не сдержавшись, экспрессивно хлопнул себя по колену:
— Х-ха! Теперь мне понятно — только такая настойчивая женщина, как вы, могла достичь таких высот в творчестве! Прекрасные дамы обычно ведь легкомысленны, только это, к счастью, к вам не имеет ровно никакого отношения. Что до моих питомцев, они обычно руководствуются своим вкусом при выборе программы и охотно берутся за классику любой сложности. Сам иногда поражаюсь, как им удается осваивать каприсы Паганини или «Образы» Дебюсси. Однако замечу — покровительство всюду весьма важно, в искусстве тем паче: сами посудите, что сталось бы с гением Моцарта, не будь его батюшка Леопольд придворным компонистом?[147]
