Он передал балерине роскошный адрес-приглашение, как признался, собственной работы. На улице их уже ждал длинный, похожий на огромную таксу, лоснящийся, черный автокабриолет.
Ксения забыла, когда в последний раз находилась в зале, среди публики, и ей было приятно на время забыть о «станке», послушать классическую музыку спокойно, а не как обычно — на пределе физических сил. Они удобно устроились в автомобиле.
— Представьте себе, мадемуазель Ксения, мне сейчас вспомнилось детство, как я любил юродивых. Можно сказать, мы с ними дружили…
Балерина, отвлеченная от собственных мыслей, не сразу восприняла его слова:
— Что, простите? Вы сказали «юродивых»?
— Именно так. А вас это шокирует? Да, убогих с паперти и тех, кого обычно называют городскими дурачками. Меня всегда непреодолимо тянуло к таким.
Ксения опомнилась:
— Отчего же, я понимаю… И, упаси Боже, ничего предосудительного в этом не нахожу! Странно только одно: разве родители не ограждали вас от улицы, не опекали? Как вам удавалось «дружить» с этими людьми?
Князь посмотрел куда-то вдаль, точно разглядывал навсегда ушедшие образы прошлого:
— Мое детство было особенным — меня не держали в домашнем заточении, под надзором гувернеров, как это было тогда с отпрысками богатых родов. Когда «Белый генерал»[142] с лёта готов был взять Царьград вместе с пресловутым Босфором и Дарданеллами, мой отец, командир гвардейского полка, от турецких пуль тоже не бегал и геройски сложил голову под Адрианополем в схватке с отступавшими янычарами. Я его и не помню — мне тогда года не было. Мать моя осталась единственной наследницей всех родовых владений Дольских и, конечно, окружала меня заботами, но не баловала зря, много возила по монастырям и воспитывала в строгих правилах веры. Она повторяла: «Есть у нас, русских, пословица: „От тюрьмы да от сумы не зарекайся“. Помни ее, Эжен, и всегда будь участлив к бедным и убогим».
— Но вы же говорили, что ваша матушка была гречанка? — удивилась Ксения.
Евгений Петрович утвердительно кивнул головой:
— Так оно и было: по крови гречанка, но по духу совершенно русская. Любила русское богослужение, а родного почти не помнила. О чем я говорил-то? Ах, о юродивых! Сколько я их тогда насмотрелся — и на паперти, и в храмах, и на подворьях… Всегда подавал им ради Христа; чем старше становился, тем больше подавал, а они со мной заговаривали очень охотно, счастья обещали и на благословения не скупились. Больно было их видеть, калек, особенно таких, что падучей страдали. Бывало, хватит несчастного припадок прямо во время службы, колотит его, и он никого вокруг не замечает, а маменька мне: «Не пугайся, mon enfant[143], он сейчас Самого Господа лицезреет!» Помню, дал одному такому, в грязи, в рубище, рубль, а он затрясся, рыдает и протягивает мне замусоленную ландринку. Я было отпрянул, но вдруг думаю — это же мне дар Божий! Взял, поклонился ему, и сразу в рот, a maman меня по головке гладит: «Чуткий ты у меня мальчик, тянешься к Божьему человеку!» И действительно — святые люди, на них мученическая печать! До сих пор люблю говорить с ними по душам… Тот, что мне карамельку дал, когда отпустило, сказал всего три слова: «Сладко жить будешь!» Как видите, прав был убогий: все блага жизни доступны князю Дольскому. Родительское наследство приумножил, и, надо сказать, оно прирастает день ото дня, только вот, дражайшая мадемуазель Ксения, частенько задумываюсь — а для чего, собственно, кому все это достанется?
Они вошли в зал уже после начала выступлений. Зал был подобран со значением — Петербургское Благородное собрание, публика была соответствующего уровня.
Слушателям сразу стало известно о присутствии на концерте примы Императорского балета, да еще не одной (недоступная балерина появлялась в обществе всегда без спутников или, в крайнем случае, с подругой, некогда тоже известной актрисой), а с кавалером, о котором чего только не рассказывали длинные языки любителей светских сплетен. Даже из ложи, абонированной Дольским, можно было услышать шепоток, пробежавший по залу. Реакция дам была моментальной:
— Смотрите, смотрите, Светозарова!
— Та самая?!
— Где? Я ничего не вижу!
— Да вон же, вон! И с ЭТИМ!!!
— Ах да, теперь разглядела и глазам своим не верю. Кто бы мог подумать, эта «монашка» с НИМ! C’est monstrueux![144]
— Неудивительно: в тихом омуте…
Нашлись и такие, кто беззастенчиво навел на новоявленную пару бинокли и монокуляры. Князь как ни в чем не бывало несколько раз кивнул кому-то в знак приветствия и шутливо обратился к своей спутнице:
— Мадемуазель Ксения, а вы не боитесь, что после сегодняшнего вечера нас сочтут женихом и невестой?
С вызовом, обращенным к публике, Ксения произнесла:
— Пускай! Больше сплетен о себе, чем в родном театре, все равно нигде не услышишь. В глаза говорят только комплименты, за спиной — неизвестно что. А я к этому безразлична — Бог им судья! На подобные человеческие слабости обижаться не стоит. Давайте лучше музыку слушать.
— И верно, — князь предполагал подобный ответ. — Все это, дорогая моя, возня мышиная!
