— Как кто — мы с вами! — не унимался князь. — Ни одного поклонника туда не пущу! Это будет закрытый музей — все будут о нем знать, но никто не сможет туда попасть. Сам буду его шефом, а вас назначу главной хранительницей. Я вообще объявляю вас Главной Актрисой в Мире!
Ксении начинала нравиться эта игра:
— Наконец-то — всю жизнь мечтала побыть главной! Сама буду выбирать себе партии… А новое почетное звание выше Заслуженной артистки Императорских театров?
— Безусловно — ведь это не звание, а Тbтул! К вам будут обращаться примерно так: Ваша Творческая Непревзойденность!
— Впечатляет. Значит, вы, князь, готовы исполнить все, что я хочу?
Вместо ответа князь достал откуда-то маленький блокнотик в золотом переплете с золотым же обрезом и крохотным карандашиком, приготовился записывать.
Ксения приняла самый серьезный вид и торжественно изрекла:
— Не хочу быть главною актрисой, хочу быть Владычицей морскою, чтобы жить мне в Окияне-море, и вы были у меня на посылках!
— Слушаю и повинуюсь! Только имейте в виду: в море мокро, а я и так уже у вас на посылках — по собственной воле.
Она выдержала многозначительную паузу, потом уверенно заявила:
— Я не хочу быть никем… Я уже есть — меня вполне устраивает такой status quo, как говорили древние.
— Я не древний. Я вполне современный человек и подозреваю, что ваше тайное желание быть дамой-авиатором.
Сквозь смех балерина едва смогла проговорить:
— Нет! Никогда! Разве вам неизвестно, что дамы боятся высоты?
— Это вы, достигшая недосягаемых творческих высот? Ну-у, тогда я сам научу вас управлять аэропланом и, таким образом, все исправлю.
— Так вы, выходит, можете все исправить… Вы что же, ВСЕ можете?!
Князь утвердительно кивнул:
— Решительно все… но только с вашей помощью, мадемуазель Ксения.
— Ай-я-яй, Евгений Петрович! Зачем вы до сих пор скрывали от меня свой незаурядный актерский дар? — Она в шутку погрозила тонким пальчиком. — И вообще в вас просто какой-то неисчерпаемый кладезь дарований!
— От вас я и не думал ничего скрывать, ни сном ни духом. Черпайте сколько угодно — этот кладезь отныне ваш!
Тут они оба захохотали — им было хорошо в этот вечер.
Провожая балерину. Дольской рассуждал о том, какая все же ответственная и почетная миссия быть актером, как трепетно нужно относиться к своему творчеству, как это должно быть увлекательно — воздействовать на души зрителей, до отказа заполняющих огромный зал. Он восхищался настойчивостью и трудолюбием артистов балета… Ксения слушала и ловила себя на том, что теперь определенно не хочется расставаться с Евгением Петровичем: пускай бы он продолжал так вот говорить о вечном и высоком, открывать свою многогранную душу, музицировать, даже читать грустные стихи. В этот вечер таинственный князь произвел на девушку неизгладимое впечатление, вскружил ей голову и, став ближе, почти покорил сердце — никто еще так красиво, романтично не ухаживал за молодой примой. Удивляясь собственной смелости, не допускавшая до сих пор подобных опрометчиво-легкомысленных шагов, она пригласила его к себе домой.
Князь, конечно, не мог упустить удобного повода провести остаток вечера с Ксенией.
В прихожей их никто не встретил.
— А где же ваша горничная? Избаловали вы, однако, прислугу, драгоценнейшая.
— Евгений Петрович, вы не представляете, — продолжала Ксения, — какая умница моя Глаша. У нее в руках все горит: не налюбуешься, когда делает что-нибудь по дому. А кулинарка какая: испечет такую кулебяку, что в лучшем ресторане не подадут! Да она и бисквиты со сливками прекрасно приготовит, и даже безе. Просто прирожденная хозяйка — на ней весь дом держится, и манеры у нее не как у других горничных — от куда что взялось? Она ведь почти девочкой из глухой деревни приехала, а я пожалела — взяла к себе в прислуги…
— Теперь-то, конечно, не жалеете, — хитроумно скаламбурил Дольской и не преминул сделать вывод: — Получается искусница какая-то из афанасьевских сказок — народная умелица! Выходит, не квасные патриоты придумали, что русский народ богат талантами… И это теперь-то, когда в Европе все обыватели стали на одно лицо! Нет, милая, Россия все же не Европа, скажу я вам!
