Наконец-то князь и балерина остались вдвоем, vis-à-vis. Венгерский оркестр заиграл темпераментный чардаш. Рыдали скрипки. Сердце обжигали звуки цимбал. Свечи плавились в жирандолях. Ксения видела, что Дольской глаз с нее не сводит, но никак не могла понять происходящего в душе, не могла разобраться — рада она столь пристальному вниманию или ей все же не по себе. Постепенно в глазах князя появился вдохновенноартистический блеск, и он стал наизусть декламировать:
Девушка никогда не изучала английский, уловила только общий тон и смысл стихов — они были о крушении любовных грез, зато после этого, не переводя дух. Дольской прочел известную балладу Гёте о двух душах, которые страстно и нежно любили в земной жизни, но в ином мире не узнали друг друга; здесь Ксении было все предельно ясно — немецкий она знала в совершенстве. Князь читал еще и еще из разных поэтов, но все об одном: неразделенная любовь, трагедия. Ей стало невмоготу слушать: было жаль Дольского и себя тоже жаль, появилось гнетущее чувство какой-то неопределенной вины перед ним.
— Не нужно больше, прошу вас, Евгений Петрович! Это так печально! Может быть, о чем-то другом? Может быть, что-нибудь свое?
— Если бы вы могли видеть, как вам к лицу эта чувствительность! — вырвалось у князя. — Но я не стану продолжать. Когда-нибудь в другой раз непременно прочту вам из своего. Будет другое настроение, и я подберу что-нибудь жизнерадостное… Ах, вы теперь просто обворожительны — позвольте ваше здоровье, мадемуазель Ксения!
Балерина была приятно удивлена услышанным: «Вот как — он еще и поэт!» Между тем раззадорившийся Дольской, не дожидаясь разрешения, уже налил себе водки из графинчика, выпил, прочувствовав приятный жар в сочетании с пряным привкусом смородинового листа, аккуратно отрезал кусочек осетрины и, обмакнув в сметанный хрен, с удовольствием съел. Девушка, невольно следуя примеру, пригубила муската. Венгры на эстраде продолжали играть что-то свое, западающее в душу. Ксения заметила, что бокал ее опустел, когда почувствовала легкое опьянение. Ей вдруг захотелось услышать, как играет Дольской:
— Послушайте, князь, я, наверное, опьянела, и моя просьба покажется вам блажью, но все-таки… Очень хочется музыки!
Дольской не понял — оркестр ведь не прекращал играть.
— Нет, не этой… Вы могли бы сами исполнить что-нибудь? Я так люблю «Полонез Огинского»!
Князь встрепенулся:
— Для вас — все, что угодно! Погодите-ка! Сейчас будет полонез…
Он пробрался к эстраде и, подмигнув, тихо сказал дирижеру:
— Маэстро, вы на заказ играете?
— Разумеется-с. А что изволите? — с готовностью спросил «маэстро», убрав со взмокшего лба прядь седеющих кудрей.
Дольской открыл портмоне и вынул приличную пачку денег:
— Тогда, дорогуша, поиграйте сегодня в карты со своими мадьярами! А я здесь сам за вас сыграю.
Дирижер удивленно развел руками, остановил музыкантов, давая им понять, что работа уже закончена, князь же подхватил чью-то скрипку, со знанием дела взял несколько аккордов, и все, кто в тот вечер были в «Эрнесте», услышали чарующую мелодию «Прощания с Родиной». В зале стало тише — разговоры за столиками почти смолкли, а оркестранты восторженно раскрыли рты. Дольской вошел во вкус и сыграл несколько любимых бешеных каприсов Паганини, потом что-то из «Цыганских напевов» Сарасате.
