— Я знаю только, Евгений Петрович, что она одна такая, наша Россия, у нее свой образ и душа, и мне вообще не хочется делать какие-то сравнения. Но это истинная правда: таланты — ее главное богатство. Божье благословение, если позволительно так сказать. Взять хоть наш театр, и не труппу даже — артист по своему призванию должен иметь хоть крупицу таланта, — а самых простых служащих, рабочих. Есть у нас совершенно уникальный человек из бутафорского цеха. Был как раз рабочим сцены, а оказался первоклассный краснодеревец, и теперь наша столярная мастерская у него в подчинении. Впрочем, для всех он по-прежнему просто Тимоша. Руки у него золотые — вот кому бы иконостасы резать! Мы с ним задушевные друзья — он добряк, настоящий большой ребенок. Дарит мне иногда свои чудесные поделки: однажды нож для бумаги подарил, с фигурной ручкой в виде крылатого стрельца. «Китоврас» какой-то. Сказал, что этот Китоврас приносит счастье. Что-то древнее-древнее, былинное! А Распятие вырезал на аналой — глаз не оторвать! Я только у староверов видела подобное, но там литье, а это легкое, из обыкновенной липы — Великим Постом на Крестопоклонной мне преподнес. Дивная работа… Да я вам сейчас его покажу!
Балерина пригласила Дольского в уютную гостиную, сама же отлучилась в соседнюю комнату (видимо, в спальню или будуар). Князь принялся разглядывать интерьер — ему давно хотелось побывать здесь, почувствовать дух дома, где живет та единственная на свете женщина, ради которой он был готов на любые благодеяния и преступления, словом — на все. Он увидел на стенах несколько старых портретов: вельможа в парике екатерининских времен с лазоревой Андреевской лентой через плечо, дамы с прическами по моде прошлого века и драгоценными вензелями Императриц и Великих княгинь на корсажах. Здесь же были изображения самих Государей. Два больших дагерротипа в овальных рамах, висевшие рядом, изображали молодого гвардейского офицера в форме времен Александра-Освободителя и красавицу в подвенечном платье. Внешнее сходство не вызывало сомнений — это были родители Ксении в пору, когда самой балерины, очевидно, еще не было на свете. По всей комнате висели фотографии каких-то танцовщиц (некоторые с автографами) в небольших разнообразных рамках, несколько южных пейзажей в духе Сильвестра Щедрина, олеографии и гравированные репродукции шедевров от нежнейшего Боттичелли до лиро-эпического Нестерова, православного, но с явно модернистскими живописными приемами. Один угол комнаты занимал высокий напольный киот: фамильные образа тускло золотились, огонек массивной лампады отражался в желтоватом стекле, отбрасывал теплые блики на чеканные ризы. В простенке между окнами стоял большой книжный шкаф, напоминавший величественное классическое строение. Застекленная дверца, к сожалению, была плотно занавешена зеленой шелковой шторой, так что нельзя было пробежать взглядом по корешкам, но стоявшие наверху мраморный бюст Пушкина и фарфоровый — Чайковского отчасти раскрывали не только литературные, но и музыкальные пристрастия хозяйки квартиры. Когда Ксения вернулась, бережно, на вытянутых руках, неся Тимошино распятие. Дольской остановился возле прекрасного беккеровского фортепиано, отделанного орехом с инкрустацией, с двумя витыми подсвечниками, укрепленными над клавиатурой по сторонам ажурного пюпитра, и, любуясь, провел ладонью по полированной медового цвета крышке.
— Смотрите какое! — благоговейно, точно восторженный ребенок, произнесла Ксения. — Без глубокой веры ничего подобного не сделаешь.
Больше она не сказала ни слова — ей казалось, что князь и сам все видит: распятого, изможденного и в то же время только уснувшего, сокрывшего до поры в своем неотмирном лике Таинство Воскресения Спасителя, ангелов, смиренно ожидающих Великого торжества у подножия Самого Господа Саваофа, наконец, резное узорочье славянской вязи, которой был причудливо разукрашен весь крест. Дольской же коснулся чудесного творения поверхностным, холодным взглядом, произнес что-то неопределенное, вроде: «Да, да. Вижу… Красиво», — и более не возвращался к этому предмету. Балерина еще недоумевала по поводу такой «теплохладности» Евгения Петровича, а он уже углубился в созерцание другой вещи, которая действительно приковала его внимание: это была очень странная картина, стоявшая на пианино прислоненной к стене. Холст был покрыт толстым, небрежно нанесенным слоем кирпичного цвета масляной краски, нарочито пастозными мазками, поверх которого виднелись остатки приклеенной бумаги и две жирные полосы неизвестного белого состава, правильным крестом пересекавшие все полотно! Не менее поразителен был контраст холста и рамы, не какого-нибудь ремесленного багета, а искусной резьбы старинной золоченой рамы стиля рокайль[157]. Все вместе выглядело очень новаторски — это был яркий пример как раз того искусства, которое так соответствовало внутреннему духу Дольского.
— Я и не знал, что вы тайная поклонница современной живописи, — удовлетворенно заключил князь. — Такая смелая, экспрессивная вещь! Кто же это написал?
