— Но позвольте! — Звонцову не хватало воздуха, он и хотел было сдержаться, но уж больно непонятно и возмутительно все выглядело. — Евграф Силыч, сами посудите — к чему делать копию? Давайте я буду писать один холст. Вы вполне могли бы писать всегда по чистому планшету, а потом, как договорились, я буду подменять ваш, э-э-э, результат своим холстом. Это ведь разумно! А даму попросите уж как-нибудь умерить любопытство — разве так необходимо смотреть на то, что уже видела, во второй раз? Так ведь все как по маслу пойдет, а иначе… Вы даже не представляете, какая сложная у вас схема, и нужный результат в этом случае просто недостижим! Каждый следующий сеанс будет отодвигаться от предыдущего все дальше и дальше — только попробуйте, прикиньте, сколько времени уйдет на все, да к тому же, простите, псу под хвост! Работа кропотливейшая, технология такая, что нужно постоянно накладывать краску слой за слоем, а ведь нужно, чтобы слои просыхали, да еще на двух холстах! А вы знаете, при элементарном подсчете выходит, что один холст будет жить всего два сеанса, для того, чтобы после третьего то, во что я буду вкладывать душу, вы выкидывали в мусор! Чтобы писать эти проклятые копии, мне придется у вас дневать и ночевать — представляете, сколько времени я должен буду писать, скажем, пятьдесят девятый холст?! Ведь вы же хотите сами следить за работой, а понимаете ли вы теперь, что это практически нереально? — «Художник» уже совсем осмелел, раскипятился. — Да ведь это просто изощренное издевательство! Я дворянин, в конце концов, и честь имею, а вы меня унижаете этим сизифовым трудом… Побойтесь Бога, помилосердствуйте, в конце концов, скажите, что это шутка, Евграф Силыч…
Звонцов чуть не заплакал.
Смолокуров стукнул по столу кулачищем:
— Хватит жертву из себя изображать! Это я по твоей милости потерял уйму денег и времени, и ничего я тебе не предлагаю, а требую! Быстро же ты, дворянин без двора, забыл про свой «долг чести», ну так я тебе сейчас напомню…
Купец схватил Звонцова за отвороты шлафрока[121] и приподнял над полом.
— Не стоит, — поспешно произнес скульптор, чувствуя, что внутри у него что-то оборвалось. Ему было предостаточно недавних побоев и глумления.
Вячеслав Меркурьевич покорно молчал — это было молчание бесправного раба. Это был моральный триумф Смолокурова. Поначалу он наслаждался сознанием своей полной власти над человеком, но в то же время понимал, что сам нуждается в этом человеке, что этот художник — главное средство для достижения его заветного страстного желания, и не следует испытывать на прочность чужое достоинство, нельзя перегибать палку Неожиданно для Вячеслава Меркурьевича он вдруг переменил тон разговора:
— Что-то вы, Звонцов, совсем раскисли. Мужчина вы или нет? Мне не нужен художник, у которого кисти будут валиться из рук. Знаю я, о чем вы думаете: нищета, голодное существование. Выкиньте из головы все попечения о хлебе насущном. Это не должно вас беспокоить: не забывайте, что имеете дело с серьезным человеком. Уж я как-нибудь позабочусь о вашем благополучии, только добросовестно исполняйте заказ. Мне нужна эта женщина, ее благосклонность, и если с вашей помощью я добьюсь ее, то, попомните мое слово, — еще будете меня благодарить! Это может стать выгодной сделкой.
Теперь скульптор смотрел на заказчика по-другому: душу его еще холодил почтительный страх, но там же одновременно просыпался и меркантильный интерес.
Он даже подумал: «Еще посмотрим, для кого в конце концов окажется выгоднее этот заказ!» Впрочем, исполнение портрета имело дополнительную сложность, о которой Смолокуров не мог и догадываться. Как скульптор Вячеслав Меркурьевич недурно рисовал, а вот писать маслом ленился и толком не умел, мыслил, так сказать, выпуклыми, осязаемыми образами. Но это его не столь уж и волновало, ведь утром он приготовился к самому худшему, а теперь перед ним опять открывалась определенная перспектива, к тому же Вячеслав Меркурьевич никогда не забывал, как виртуозно владеет кистью Арсений Десницын.
В общем, нетрудно догадаться, куда направил свои стопы Звонцов, когда его наконец оставил могущественный заказчик. Конечно, путь его лежал на Васильевский. Благодаря общедоступному трамваю, который экономный ваятель предпочитал всем видам передвижения, от своей первой Коломенской части он добирался до заветного места всего за каких-нибудь двадцать минут. Когда скульптор в очередной раз заявился к художнику, тот едва смог сдержать раздражение. Сене все еще было больно любое напоминание о его погибших картинах, а мысль о том, что все нужно писать заново, вообще лишала его покоя. Он старался отвлечься, занять себя чем угодно, только бы не думать об этой кабале, а тут опять Звонцов — ясно же, по какому поводу!
— Ты по поводу нового заказа? — уныло спросил Арсений, хотя скульптор не успел еще и рта раскрыть. — Что твой всемогущий купец — тоже в чем-нибудь с масонами сошелся?
Звонцов тут же преподнес ему новый «сюрприз»:
