После письма 137-ми возникли разговоры о том, что два режиссера-гиганта вполне могли бы сосуществовать на «Таганке», работая на двух сценах: Любимов на старой, Эфрос – на новой. Анатолий Васильевич к идее этой относился скептически. Относительно двух сцен Юрий Петрович подтвердил обоснованность скептицизма Эфроса, сказав в интервью нью-йоркскому «Новому русскому слову»: «Я хочу работать на старой сцене, но я не желаю видеться с господином Эфросом и вступать с ним в какие-либо контакты». И с нескрываемой издевкой в другом интервью: «Сейчас Эфрос ставит в Театре на Таганке “На дне”. Может, он сделает это как автобиографическое произведение?..»
Говорили, что «Таганка» в возникшей ситуации никого бы вместо Любимова не приняла. Даже Станиславского, предстань он перед таганковскими артистами живым. Это не так. Вот еще одна подробность из тех времен. Вернувшийся в январе 1984 года из Парижа Вениамин Смехов (он встречался с Любимовым) рассказывал, как шеф выглядит, как себя чувствует. И передал завет основателя: пусть, пока его нет, кто-то поставит на «Таганке» спектакль. При этом Любимов назвал две фамилии: или Элем Климов, или Роберт Стуруа (промелькнула фамилия Товстоногова, но всем было понятно, что Георгий Александрович, поступи ему такое предложение, никогда бы его не принял). Климов прекрасный кинорежиссер, в последнее время они как-то с Юрием Петровичем сблизились. Но он человек не театральный. В этой ситуации Стуруа был предпочтительнее.
Боровский позвонил ему: театр приглашает для переговоров дня на два-три. И Стуруа прилетел. Давид с администратором поехал его встречать.
«Едем, – рассказывал Боровский, – из аэропорта, и какая-то странная все время в машине по радио музыка. Но мы не обращали на нее особого внимания, настолько были поглощены разговором о наших событиях. Мы должны были отвезти Робика в гостиницу “Россия”, там ему театр заказал номер. А потом – на Таганку, где все его ждут с радостью. Но от “России” он отказался. Говорил: “Поехали в ‘Москву’, мне там, как депутату Верховного Совета СССР положен номер”. И мы поехали. Он вошел, мы сидим в машине, печка греет, все хорошо. Вдруг он выходит: “Распоряжение закрыть гостиницу, почему – неизвестно”. Тогда мы поехали в “Россию”, а там – то же самое. В результате отвезли его в Грузинское постпредство и оставили. Через два часа должны были за ним заехать. Мы вернулись на “Таганку”, а там все готовятся к приему Стуруа. Тем более что тогда при театре был ресторан, открытый Дупаком…
И вдруг сообщение о смерти Андропова.
Это событие смешало все. Привезли Робика. Он так вежливо сказал, что да-да, конечно, сочтет за честь в таком театре поставить. В общем, отнесся к нашему предложению положительно, но поставил одно жесткое условие: “Без разговора с Любимовым ничего делать не буду”. Веня ему: “Но Любимов мне сказал…” – “Я тебе верю, но должен это услышать от него сам”. – “Мы тебе поможем с ним связаться”. – “Я сам свяжусь”».
Выходит так, что Любимов не возражал против появления в театре – на его месте, в его «временное», по его словам, отсутствие! – нового режиссера. Он, во всяком случае, назвал Смехову две фамилии. Но если Климов, при всем к нему уважении, действительно ни к селу ни к городу в театральной действительности, то Стуруа без всяких оговорок вполне подходил на роль, предложенную ему Боровским после возращения Смехова из Парижа.
Иной вопрос, почему Любимов не назвал Эфроса? Не видел в нем последователя стилистики «Таганки»? Но ведь и Климов со Стуруа, о которых Юрий Петрович говорил как о своих временных преемниках, не из таганковского ряда. Не назвал, полагаю, по одной простой причине: Любимов видел в Эфросе не продолжателя дела «Таганки», а весьма серьезного конкурента. Юрий Петрович, профессионал высокого класса, хорошо видел потенциал Анатолия Васильевича. Он уже жалел однажды, что пригласил его поставить «Вишневый сад» – спектакль вышел настолько мощный, что на какое-то время даже забыли имя «хозяина» театра.
Деликатность Боровского, боявшегося в телефонном разговоре с находившимся в Вашингтоне Любимовым даже полусловом, которое собеседник мог – это же Юрий Петрович, способный мгновенно перевернуть все с ног на голову! – интерпретировать по-своему. В зависимости от: настроения; запрограммированности – в конкретный момент – на то или иное решение; подсказок Каталин…
Они просили Любимова написать письмо в Президиум Верховного Совета СССР о том, чтобы ему вернули гражданство. Юрий Петрович не соглашался, говорил, что все предатели. «Я ему, – вспоминала Демидова, – пробовала что-то объяснить, он завелся, высказывал все накопившиеся обиды…»
Боровский, на тот момент еще не вернувшийся на «Таганку» из «Современника» (это случится осенью 1987 года), видел, что Любимов, обставляя условия своего возвращения все новыми и новыми требованиями, возвращаться не собирается, и, понимая, что надо что-то немедленно предпринимать ради театра, встретился в конце февраля – «один на один» – с Губенко и фактически уговорил его возглавить труппу.
