9 марта 1987 года Николай Губенко был представлен коллективу официально и сразу же заявил о своей позиции: перво-наперво, – восстановление запрещенного репертуара, восстановление имени создателя таганских спектаклей – Любимова – на афишах и в программках и продолжение борьбы за возвращение Юрия Петровича. И Губенко засучив рукава взялся за бессмысленное, как потом оказалось, дело: излечение – совместными усилиями – театра, болезнь которого уже перевалила, к сожалению, точку невозврата.
Хотел ли Любимов сделать то, за что боролись его артисты и Боровский, не назначенный, но безоговорочный лидер этой группы, – раз и навсегда вернуться в Советский Союз? Юрий Петрович не был уверен в необходимости этого. Говорил, общаясь с Давидом и артистами, – «у вас». Он действительно не знал, как поступить, и из-за этого незнания проступали растерянность и неуверенность.
Вернувшись, Любимов, возмущаясь на каждом углу «вонью» и «запахом» в парадных, «включил» в себе «западноевропейского продюсера», знающего теперь «от» и «до», как управлять массой много возомнивших о себе актеров и осведомленного попутно, как переложить свой не очень-то и серьезный западный опыт (он жил и работал за границей в статусе гонимого, а в статусе не гонимого поставил за пять лет – с 1979-го по 1983-й – десять спектаклей, драматических и оперных) на новокапиталистические российские рельсы. Примерил на себя роль человека, на Западе преуспевшего. И роль эта ему пришлась по душе. И вряд ли он до конца понимал, что преуспеть ему «там» (конечно, относительно преуспеть) помогала мантия «страдальца», преследуемого советским режимом. С которым он, несмотря на то что режим исчез, продолжал с утра до вечера воевать.
Любимов не мог обходиться без борьбы с кем-нибудь. Жажда борьбы с «ними», «чурками-табуретками», как он называл чиновников в любые – советские, перестроечные, капиталистические – времена (даже тогда, когда чиновники эти никогда ничего никому не запрещали: у них уже не было таких возможностей), не отпускала Юрия Петровича.
К примеру, в перестроечные годы, когда можно было все и на это «все» внимания не обращали, Любимов на репетиции «Самоубийцы» (первый новый спектакль после его возвращения) просил актеров играть так, «чтобы спектакль закрыли».
Ему стало не с кем бороться. И, как верно подметил Анатолий Смелянский, настоящего, «любимовского», успеха тоже не стало. Бороться Юрию Петровичу приходилось только в рамках рыночной формы раздела театрального имущества. И если прежде, до 1983 года, на «Таганке» было что перечислять с многочисленными, искренними восклицательными знаками, то начиная с 1989 года, с возвращения Любимова, – сплошная пустота.
На Западе хорошо, но только в роли гонимого советскими властями. Любимов же перестал быть
«Давид, – объяснял он Боровскому, – я западный человек». Идеальным для Любимова состоянием стало руководить Театром на Таганке, а жить на Западе. У этой идеи было официальное подтверждение: два паспорта, два гражданства, советское и израильское. Любимов, разумеется, не собирался терять зарубежные варианты контрактов, при осуществлении которых ему не надо было сдавать, как прежде, советским властям значительную часть гонораров. Но и не собирался при этом брать на себя в полной мере ответственность за «Таганку», оставаясь, однако, руководителем театра, занимающимся руководством по телефону из-за рубежа и принимающим участие во всех коммерческих начинаниях, связанных с Театром на Таганке.
На собрании 18 декабря 1992 года Любимов объяснял, что у него «особый статус и имя» и «без иностранцев мы не можем выпустить ни одного спектакля».
«Вернулся Юрий Петрович другим, – говорил Боровский. – Особенно это было заметно в театре, в его поведении с окружающими». Демидова высказывалась жестче: “Ведет себя нечестно и непорядочно”».
Подозрительность и сварливость, постоянное противопоставление тех, западных актеров, таганковцам. Актеры же сравнивали прежнего Любимова с вернувшимся. И – с Эфросом. Сравнения выходили в пользу прежнего. И – в пользу Эфроса.
Невозвращение – последняя режиссерская удача Любимова. Идея для судьбы отличная, но цена ужасающая. Оказавшись в тамошнем театре в одиночестве, он первое время обходился опытом «Таганки» и быстро иссяк. Осталось имя. Этого хватало для контрактов. Но не более того. Он нанес себе психологическую травму. Как показало время, неизлечимую. Им овладела давно известная и пошлая мания величия. Млел от словосочетания «господин Любимов»: «…с вами говорит господин Любимов», «…передайте от господина Любимова».
