Вчера пригласили меня в Управление культуры и сказали, что ты приходил туда и требовал, чтобы они (!) сняли мой “Вишневый сад” в твоем театре, потому что я “искажаю русскую классику”. Они были очень довольны твоим приходом и сильно смеялись. Хотели показать мне бумагу, которую ты им по этому поводу написал, но я постарался побыстрее уйти. Уж очень было тошно. На меня за “искажение русской классики” писали и доносы, и всякого рода статьи, но то, что к этому ряду присоединишься еще и ты, это, как говорится, перебор.
Когда ты так странно вел себя на первом показе спектакля, я удивился и ничего не понял. Помнишь, Володя Высоцкий уже вышел на сцену и сказал первые реплики, а ты сидел, отвернувшись, и говорил мне, глядя в зал: это что, твои клакеры? И актеры не понимали, почему ты не смотришь на сцену и совсем не уважаешь ни их, ни меня. После худсовета я сказал Наташе, что ты просто болен и лучше про твое поведение вообще не говорить. Так мы тогда и решили, что ты просто болен.
Что же произошло? Ведь ты буквально заставил меня взяться за эту работу, что-то кричал о предательстве, о том, что тебя первый раз выпустили за границу, а я отказываюсь тебе помочь, то есть заменить тебя на два месяца. А я, между прочим, выпускал в это время “Женитьбу”, и начинать другие репетиции было почти невозможно, тем более в чужом театре. Я сослался на то, что после скандала с “Тремя сестрами” мне не дадут ставить Чехова, а ни к какой другой пьесе я не готов. Ты крикнул: “Посмотрим!” И через сутки где-то наверху получил разрешение на “Вишневый сад”. И очевидно, кого-то убедил, что “искажение русской классики” – это ярлык, который нам совершенно напрасно со злостью наклеивают. Актеры твои работали прекрасно, и ни о каких ярлыках мы в течение двух месяцев, конечно, не думали.
И вот тебе что-то взбрело в голову – ты не принял моего Чехова, а про “искажение классики” стал кричать сам, да еще пошел жаловаться к чиновникам, которых сам же так остроумно всегда высмеиваешь. Как говорится, дожили. Все смешалось в доме Облонских.
То, что ты до этого перевел “Вишневый сад” на утренники для детей, – твое дело… Хотя смешно, согласись, что Высоцкий приезжает из Парижа, чтобы играть Гамлета и Лопахина, а играть должен на утренниках. Кстати, я благодарен ему, Демидовой, Золотухину, что они все-таки тогда, после худсовета, отстояли “Вишневый сад”, свои актерские работы и наш общий труд. Смешон ты со своими идеологическими ярлыками, мой прогрессивный друг, неужели ты этого сам не понимаешь? Жаль. Тем же работникам управления ты доставил удовольствие.
Дмитрий Крымов добавляет к содержанию этого письма, что именно Любимов «писал доносы в Министерство культуры, и тамошние чиновники показывали эти бумаги моему папе, где было написано, что Эфрос поставил антисоветский спектакль, искажающий классику».
«Вишневый сад», один из лучших спектаклей Эфроса, Любимов тогда не принял. Не в том смысле, что не принял к показу, а в том, что, приревновав своих артистов к Эфросу, был огорчен успехом постановки, казавшейся ему применительно к его театру чужеродной.
Ну, не принял и не принял, а донос-то писать с какой стати?
В 1979 году Александр Минкин попросил Анатолия Эфроса назвать пятерку лучших режиссеров. «Всего мира?» – «Нет. Советских» – «Любимов», – сказал Эфрос и замолчал. «А дальше?» – «Всё». Спустя годы Юрий Петрович рассказывал эту историю на свой лад. Он сослался на иностранных журналистов, которые будто бы попросили Анатолия Васильевича назвать имена лучших российских театральных режиссеров. Эфрос подумал и сказал: «Любимов». Последовал, по версии Любимова, новый вопрос: «А еще?» И на этот раз ответ последовал без паузы: «Но вы же спрашивали о лучших…»
Эфрос, встретив как-то Смехова в Театре на Малой Бронной, буквально тряс его за лацканы пиджака: «Ты играешь “Дом на набережной” и не понимаешь, и все вы не понимаете, что сделал Юра! Чтобы в наше время на сцене происходило такое! Он и Давид – таких больше не осталось!»
В истории с «Таганкой» Любимов и Эфрос оказались жертвами. Любимов был наказан гражданской смертью, а для Эфроса предложение «взять “Таганку”» стало, по образному выражению Смехова, «приглашением на казнь».
Увольнение из Ленкома, по мнению Анатолия Смелянского, было счастьем для Эфроса, поскольку оно избавило режиссера от той ответственности перед властью, которую предполагало любое официальное положение.
«Он не должен был, – пишет Смелянский, – играть роль первого советского режиссера и подписывать письма против Солженицына, как это делал Товстоногов. Он не должен был соответствовать образу официально утвержденного диссидента, который навязали Любимову. Он мог не ставить спектаклей к революционным и партийным датам, как Ефремов. Им, в сущности, пренебрегли и оставили только одну возможность – заниматься искусством… Каждый вел свою игру и имел свою маску».
