Давид Боровский полностью

Вениамин Смехов определил, что у Любимова появился «тон усталого гроссмейстера, вынужденного играть с третьеразрядниками». Юрий Петрович сам себя разместил в VIP-зоне для бессмертных, неприкасаемость свою видел в том, прежде всего, что никто не смел ему, уверовавшему в постулат о двух мнениях «моем» и «неправильном», – перечить. И – такое ощущение, что напоказ, – нескрываемая нетерпимость в суждениях.

Любимов осознавал, разумеется, что той «Таганки» уже нет и быть не может. Он, правда, как плохой тренер, во всех грехах обвинил (и продолжал обвинять, в новейшие уже времена) игроков-артистов. А кого же еще? «Вытравляйте из себя советчину!» – говорил им Любимов.

Приводил в пример западных участников театрального процесса, превозносил их дисциплинированность и невероятное чувство ответственности. Попутно Юрий Петрович фактически разрешал выпады своей жены против артистов, громогласно называвшей их «тварями».

Еще в середине 1980-х годов Давид с грустью говорил: «Теперь Петрович больше похож не на режиссера, а на менеджера своих (наших) изделий…» Ничего удивительного, полагаю, в этом не было. На годы отсутствия Любимова в стране пришлись такие перемены в экономической, общественной и политической жизни, какие прежде и присниться не могли. Режиссер и актеры годы эти прожили в совершенно разных измерениях. Любимов с веером западных контрактов в руках не в состоянии был вникнуть (не мог, да и вряд ли желал) в ту невероятную атмосферу выживания, в которой очутились бившиеся за его возвращение артисты.

«“Таганка” стала для меня чужой! – говорил Юрий Петрович Марине Токаревой в интервью для «Новой газеты» 15 декабря 2010 года. – Вследствие безобразий, которые творят артисты! Когда скончался СССР, они, крепостные, решили, что вот теперь они наконец свободны!»

Наблюдательный Боровский, исключительно бережно относившийся к деталям, порой малозаметным, обратил внимание – он же во всех творческих начинаниях был рядом с Юрием Петровичем – на то, как Любимов, безусловно лучший в первое таганковское десятилетие режиссер в стране, стал быстро меняться после первых успешных спектаклей на Западе. «Ю. П., – подмечено в блокноте Давида, – очень изменился под натиском заграничных восторгов».

У Любимова, постепенно терявшего и в итоге потерявшего вовсе такое важное чувство, как самоирония, появилась – и с годами укрепилась – уверенность в собственном «абсолютном авторстве» всего, что было им – вместе с Боровским! – сделано на «Таганке». И это – у Любимова, так поразившего когда-то Боровского небрежностью – и вовсе не показной, не на публику! – к собственному успеху. Проявление «мании уникальности» – следствие, прежде всего, многолетней несменяемости.

На исходе 1980-х годов Любимов, вернувшись в страну наполовину, делился впечатлениями о капитализме, в который, в силу обстоятельств, нырнул раньше всех советских театральных деятелей (разовые поездки на разовые постановки – не в счет).

Нырнуть-то нырнул, но, нырнув, должен был, наверное, понимать, что не все, во-первых, умеют нырять, а во-вторых, превратился не в умелого капиталиста, понимающего законы развития общества, а в большевика, переполненного нетерпимостью к необходимости считаться с мнением других, дремавшего, по-видимому, в нем.

По Европе Юрий Петрович между тем проскакал галопом. Разобраться – в его возрасте – в сложнейших вопросах экономической жизни театров, менеджмента, работы на перспективу – у него решительно не было никакой возможности.

Возраст и режиссерская работа, отнимавшая много сил и времени, не позволяли сделать этого. Чтобы понять и усвоить совершенно незнакомый материал, следовало садиться за парту и – с отрывом, безусловно, от театрального производства – усердно штудировать неведомые прежде науки, а затем проходить практику.

Жена в этом деле – не помощница. Она тоже из гуманитарной среды и для изменения рода деятельности ей следовало налечь на специальную учебу. Крики и оскорбления артистов, привычные для Каталин, в таком серьезном деле, как менеджмент, не работают. Более того, подобный способ управления, как показывает практика, тормозит процесс. Любимов называл Каталин «неукротимой» и говорил: «Думаю, если бы она стала террористкой, то не дай Бог!»

«Юрий Любимов, как все крупные режиссеры, всю свою жизнь строил авторский театр, – пишет Марина Токарева. – Но в какой-то момент в его сознании, похоже, произошла радикальная перемена: авторский театр подменился частным. Только в частном (или крепостном) театре возможна роль, которую играет на “Таганке” жена Любимова и его замдиректора Каталин. Крепнущая вражда между нею и коллективом напалмом взаимной ненависти выжигает последние крохи творческой жизни коллектива».

Когда журнал «Огонек» в преддверии 85-летнего юбилея Любимова поинтересовался у него, каким образом ему удается так хорошо держать форму, ответила Каталин: «Он не ест мясо врагов».