Сложно сказать, что больше обидело Боровского в истории с «Самоубийцей», обидело причем всерьез – отказ по воле Любимова от «ненужной» бороды или же наспех выпущенный спектакль, уровень которого оказался, мягко говоря, невысок.
«…какой бы потенциальной значимостью ни обладала придуманная Боровским и предложенная режиссеру игра с бородой уличного официально-торжественного портрета (как отдельно, так и в связке с театрально интерпретированным кухонным бытом персонажей Эрдмана), на сей раз возникало ощущение несовпадения с пьесой».
«Несовпадение» это Виктор Березкин объясняет тем, что, по его мнению, Боровский «по природе дарования – художник драматического и трагедийного склада. Комедия, сатира, гротеск (присущие пьесе Эрдмана) ему не близки. Придать сценографии – едва ли не впервые за все годы работы мастера в театре – комедийный, сатирический, гротесковый характер не получилось. Она воспринималась всерьез. В драматическом ключе».
На мой же взгляд, «борода Маркса» – высшая степень гротеска, подчеркивавшая характер пьесы Эрдмана.
«Боровский, – рассуждает на тему союза единомышленников Римма Кречетова, – был избалован пониманием между ним и Любимовым на “Таганке”. Он привык там к совместно творящей среде. Он вообще ценил в театре именно командность игры».
Ничего удивительного в этом нет. Давид – выходец из коллективной детской среды, сложной и убедительной своими уроками, порой жестокими, но к жизни готовившими.
В других театрах, и в этом с Кречетовой нельзя не согласиться, такого взаимопонимания с режиссерами, каким оно, сложившееся на «Таганке», было с Любимовым, – на уровне взглядов, произнесенных междометий и жестов руками, – не возникало.
Была ли «Таганка» выразителем идеи театра-дома, театра-семьи, с развалом «Таганки» и рухнувшей? На вопрос этот, наверное, можно было бы ответить, признав существование такой идеи вообще. Даже если она и была, то только в головах идеалистов, с «внутренностями» театров знакомых поверхностно.
Взаимопонимание (на уровне взглядов, произнесенных междометий и жестов руками) вновь возникло только после ухода из «колхоза» Боровского с его нерастраченными художественными идеями. Возникло со Львом Додиным. И – быть может – в какой-то степени с Михаилом Левитиным. Важнейшее ведь дело – степень режиссерского понимания, степень понимания актерами, их способность не только воспринять, но и стать незаменимой составной частью задуманного Боровским.
Давид только руками развел, кода узнал, что Любимов (это было в 1995 году) пожелал вдруг в роли Медеи, не посоветовавшись ни с Боровским (Юрий Петрович даже формально в известность его не поставил), ни с кем-то другим, суждению кого можно было бы доверять (к тому времени, впрочем, гигантов – лучших представителей творческой интеллигенции – в художественном совете «Таганки» уже не было. Да и существовал ли сам совет?), использовать либо балерину Нину Ананиашвили, прекрасную танцовщицу, но ничего общего с драматическим театром не имевшую, либо подвизавшуюся рядом с политикой эпатажно-одиозную Валерию Новодворскую, отдаленную от театра на космическое расстояние.
В нынешнем веке театральные люди за голову хватались, когда некая блогерша, «светская львица» по фамилии Бузова была вдруг допущена на сцену горьковского МХАТа в роли Бэллы Шанталь в спектакле «Чудесный грузин», а политик Владимир Жириновский был приглашен Иосифом Райхельгаузом на роль Фамусова в спектакле «Горе от ума».
Но начаться эти необъяснимые «художества» могли с Новодворской-Медеи. К счастью для театра, не начались.
В случае с «Медеей» обнаружилось и расхождение в подходе к пьесе Любимова и Боровского. Давиду понравился перевод всех хоров, сделанный Иосифом Бродским. Юрий Петрович поначалу был в восторге от этого перевода, он несколько раз с воодушевлением читал письмо Бродского, разъяснявшего принципы своего перевода, происходило сближение времен, прошедшего и нынешнего, с использованием современных грубых слов.
Но потом Любимов, не оповестив об этом Давида, принял в работу другой, «античный» перевод Иннокентия Анненского.
Спектакль, по мнению Риммы Кречетовой, «тяжелел на глазах. Прежде живое в нем становилось живым минимально, и декорациям Боровского, простым и емким для глаза, наполненным многими смыслами, становилось на родной таганской сцене все неуютнее».
Боровский был убежден, что сегодня нельзя ставить древнегреческую пьесу приемами древнегреческого театра. Он предлагал ставить «Медею» по Брехту. И подход Любимова, доводившего актеров «до такой декламации, будто это не «“Таганка”, а Малый театр», Давида огорчал.
Кто-то когда-то сказал Любимову, что стихи надо читать по знакам препинания, он в это слепо поверил и требовал от артистов строго следовать точкам, тире, многоточиям – каждой, словом, запятой.
