«Существует – и в народе, и в театральном народе, и в художественном, – что большой художник не может не быть гадом, – говорит Лев Додин. – Если хороший художник, то всегда отвратительный человек. И этому всегда есть объяснение: отвратительный, потому что большой художник. И наоборот. Давид – мощное опровержение этого абсолютно ложного представления. Потому что он был не просто фантастически порядочный, не просто фантастически честный. Он был другом. Он был покоен. Он умел быть покойным, и если ему что-то не нравилось, это ему не нравилось раз и навсегда. И если человек делал что-то, что ему не нравилось, и он не принимал, то не принимал раз и навсегда».
Он любил носить все мятое, и это ему удивительно шло. Джинсы, вельвет, хлопок, шерстяная безрукавка…
Касательно одежды Марина в лицах рассказывала, как несколько раз Давида и его друзей – Костю Ершова и Диму Клотца, с которыми она отправлялась в ресторан в центре Москвы, швейцары в заведение не пускали. Они не проходили ни «дрессконроль», ни «фейсконтроль». Слов таких тогда в обиходе не было, но «фейсконтроль» вместе с «дрессконтролем» стражниками ресторанных дверей, многое в жизни повидавшими, осуществлялся. У друзей был вид, как «стражники» для себя определили, изрядно поддавших мужичков, место которым – в лучшем случае – в пивнушке-стоячке, но никак не в ресторане, пусть и не самом фешенебельном, но все же – в ресторане.
Окончательному вердикту – «Не пропущу!» – способствовала, несомненно, шапка-треух Давида, которая, по словам Марины, для любого смотревшего на этот элемент одежды глазами швейцара оставляла впечатление, будто недавно этим треухом протирали обувь.
Давид не мог понять (да и не хотел), с какой стати одежду считают первым признаком социального положения и в глазах общества она важнее, чем тот, кто ее носит. Весело цитировал Святослава Рихтера: «В вычищенных до блеска ботинках ходить неприлично. Чистить надо раз в месяц – не чаще. И то после того, как обойдешь всю Москву по окружной дороге…»
Дмитрий Крымов, проходивший во время учебы у Боровского практику, говорит, что усвоил: художник может всегда ходить в джинсах. «Интересно, – задавался вопросом Крымов, – если бы Давиду вручали Нобелевскую премию, неужели он надел бы смокинг? Скорее, наверное, отказался бы от премии…»
Любимый пиджак, пиджак не костюмный, а свободный, удобный, Давид заносил до такой степени, что он пришел в негодность и восстановлению не подлежал. Марина рассказывала, что в Нью-Йорке, где пиджак в свое время и был приобретен, Давид решил найти точно такой же. Какие только пиджаки Марина не предлагала ему тогда купить во время похода по магазинам. Нет! Давид был непреклонен: только такой, с каким сжился. И, затратив уйму времени на одно из самых ненавистных для него занятий – поход по магазинам, – «свой» пиджак он нашел.
«Он бы мог жить, если бы не вся эта катавасия, которая случилась у него на “Таганке”, – говорит Эдуард Кочергин. – И оскорбиловки, которые начались от людей сильного мира сего, от Любимова. Это сильно сказалось на нем. Он был очень честный человек, честный художник. Обязательный. Редкостно.
Это классик. Не только для нас. Он мудрец, он Ребе цеховой, фантаст. Если говорить о данных, то у него абсолютное владение качествами изобразиловки. В каждом макете – работа на фантастическую концентрацию драматической энергии. Вся формальная сторона работает на драматургию, на образ. Это надо понимать и этому учиться, потому что он это все глобально делал. Больше, пожалуй, никто. Он мыслил этим. У него это способ мышления.
Честный, обязательный. Обязательный до самых мелких, “жутких” мелочей. Даже слишком обязательный. До суровости обязательный. Это ему мешало. Но он не мог ничего с собой поделать. Он приезжал ко мне утром. Из Москвы. С 9 до 11 был у меня. Время приближалось к 11, и он уже не мог сидеть, пить чай или что-то там другое пить. Он торопился в театр. Я говорил ему: “Куда ты торопишься, за тобой машину пришлют, ты же не нужен там с первой минуты, может быть, вообще ты часа через два нужен. И потом – на репетиции ведь опаздывают, почти во всех театрах. Ну, еще часа через полтора поедешь, за тобой придет машина. Если МДТ, то Лев Абрамович пришлет машину, секретарь уже в курсе дела”. – “Не-не-не, я не могу”. Едет в театр и там еще час-полтора по коридорам ходит. И ничего не мог с собой поделать. Вот опоздать чуть-чуть – не мог. Вот такой тип.
Ну и конечно, был человек очень нежный. Он ни про кого не мог сказать чего-либо негативного. Либо избегал говорить, либо только хорошее. Даже если ничего хорошего не было.
Это тоже такое странное явление. Он как бы все проворачивал внутри себя. Переживал где-то там внутри себя. Не выносил наружу. Это плохо… Потому что это действовало на его сердце, на его сосуды, на его физику.
