Иногда в – молодости – Давид заходил на киевскую «брехаловку» возле филармонии – Мекку болельщиков. В каждом городе, где были команды высшей лиги (да и не только высшей), стихийно возникали такие: обсуждали составы команд, игроков, тренеров, соперников… Одного из самых заметных динамовцев, форварда Валерия Лобановского, ставшего затем всемирно известным тренером, Боровский, как и многие киевские болельщики, заприметил еще в дубле и частенько ходил на динамовские тренировки на кортах, высматривая копну рыжих волос на высокорослом худом парне.
Давид рассказывал мне, что непременно выяснял расписание первых в сезоне – январских – тренировок «Динамо» – «надо было успеть взглянуть на Лобана: как он после отпуска? – еще до отъезда команды на южные сборы», и отправлялся из театра (на часок-другой) на «Динамо» и вместе с такими же, как он, ценителями динамовской игры, заполнявшими пространство вокруг сеточного ограждения кортов, восторженно наблюдал за динамовцами – Базилевичем, Каневским, Трояновским… И особенно – за Лобановским, на публику чеканившим мяч огромными ногами, обутыми в полукеды 47-го размера, массивными бедрами, вовремя подставленными плечами и головой, – до тех пор, пока на площадке не появлялся тренер и не давал команду на построение.
2 июля 1984 года Давиду исполнилось 50 лет. Находился он в тот момент в Киеве. Я позвонил Лобановскому, обрисовал ситуацию, и через полтора часа в дверь квартиры, в которой остановились Давид с Мариной, позвонили и вручили подарок – футбольный мяч с автографами футболистов киевского «Динамо». В фамилии юбиляра, правда, в «запаре» перепутали одну букву, и мяч, на котором написано «Давиду Буровскому», нашел свое место в мемориальном музее «Мастерская Давида Боровского» в Большом Афанасьевском переулке.
13 мая 2002 года Давид Боровский записал в Вене в блокнот: «Сегодня вечером умер великий футболист Валерий Лобановский».
Дмитрий Дмитриевич Шостакович безумно любил футбол, болел за «Зенит» и тбилисское «Динамо», брал автографы у своих любимцев. Давид, когда композитор приезжал в Киев, не раз обсуждал с ним футбольную тему и удивлялся познаниям Дмитрия Дмитриевича, помнившего все, наверное, эпизоды из тех матчей, которые он видел, и с легкостью необыкновенной оперировавшего в разговоре об игре, которую он называл Великой, статистическими сведениями. Он вел тетради, в которые заносил сведения о матчах. Как-то на стадионе вмешался в спор болельщиков, каждый из которых настаивал на своей версии развития событий в каком-то матче. Шостакович достал из любимого портфеля гроссбух и показал спорщикам запись о том, как в той встрече все происходило на самом деле.
Стадион Дмитрий Дмитриевич называл «единственным местом» в стране, где «можно громко говорить правду о том, что видишь», и громко кричать не только «за», но и «против».
Давид один раз водил Шостаковича в Киеве на футбол, киевское «Динамо» уже тогда гремело на всю страну своими яркими победами под руководством тренера Виктора Александровича Маслова. Известно, что Дмитрий Дмитриевич мечтал написать «Футбольный марш», под который команды выходили бы на поле, но его опередил Матвей Блантер.
Музыка настолько понравилась Шостаковичу, что, слушая позывные на матчах, он неоднократно с гордостью объявлял: «Это наш Мотя сочинил!» Перед тем как приступить к «Маршу», Блантер тщательно, с секундомером выверял, сколько времени уходит на то, чтобы футболисты добежали от бровки до центра поля (это потом они стали брести по газону, словно грибники на опушке леса).
В кабинете Дмитрия Дмитриевича висели два портрета – Бетховена и Блантера. Блантер, говорят, свой повесил сам – пускай, дескать, напоминает… – и снять его Шостаковичу было уже как-то неудобно.
За то, что остались великолепные фотографии Боровского, отдельное спасибо фотохудожникам, настойчивым в уговорах. Прежде всего Валерию Плотникову, Александру Стернину, Виктору Баженову и Юрию Росту, конечно.
«Каждый раз, – вспоминает Юрий Рост, – Давид, позируя, испытывал чувство неловкости. Ему было неловко, что я его фотографирую. И мне было неловко, что я трачу на это драгоценное время. Ведь мы могли сидеть, обсуждать какую-то ерунду: политику, театр или как сыграло киевское “Динамо”. Теперь понимаю: нужно было пользоваться каждым моментом, любой возможностью общения. Он был уникальным человеком и уникальным художником. Давид не успел окончить десятилетку, но, общаясь с ним, можно было подумать, что он – академик. Мне кажется, он чувствовал то, что Белла Ахмадулина называла “Божественным диктатом”. То есть создавал свои работы он, а вот откуда брались эти гениальные идеи – не знал никто».
