Он не умел, хотя все знал, конечно, в очень узком кругу ругался, но так, чтобы публично, – никогда в жизни. Никогда не позволял себе, как я, допустим… Откуда это все? Такая абсолютная природная интеллигентность. Даже выше. Интеллигентность не подходит к нему. Он выше.
Потрясающего ума человек. Если проанализировать хотя бы несколько его работ, то все понятно по этим работам: они колоссально умные и драматургичные, он выстраивал свою драматургию пространственную. На драматургии литературной, театральной выстраивал драматургию пространственную. Он концентрировал внимание зрителей, собирал их внимание в “кучку” – ритмом, лаконичной манерой компоновки образа. Он минималист. Очень мало всего, но есть все. Это фокус грандиозный. Человек смотрел в корень драматургии, литературы. Качество редчайшее, Богом данное».
Предельная непубличность Боровского. Он всегда находился вне суетящейся толпы. Его молчание было порой мощнее иного водопада из слов, в нем больше вескости и правды, чем в бурных словесных потоках, чаще всего бессмысленных. Молчание Давида, случавшееся в компаниях, не прерывало дружеского диалога. Паузы в разговоре с ним были наполнены содержанием. Он неплохо себя чувствовал в живой шумной компании, когда на него не обращали внимания. И смеялся, и реплики вставлял… Но только чтобы никто не говорил: «Давид, скажи», – вот это он страшно не любил. Не хотел трескотней мешать окружающим.
Редчайшие, на пальцах одной руки можно подсчитать, интервью. Смелянскому, Кречетовой, еще одно-два – все! «В театральном мире, – заметила Ольга Егошина, – где любая ветошь обычно шествует по центральному проходу и говорит как можно громче – чтобы все видели, кто идет, – Боровский потрясал своим умением находиться в сторонке, отойти от любого центра куда-нибудь подальше. Он так естественно сам не задумывался о своем величии, что и собеседникам с ним было легко».
Белой завистью завидовал Боровский Олегу Целкову, который на протяжении 20 лет каждый четверг не писал и не рисовал, а ходил в музеи и галереи, гулял…
«Каждый четверг! – восторгался Давид. – Каждый!!!»
Все друзья Давида были осведомлены о его главном увлечении – футболе.
В мае 1982 года в Финляндию впервые приехал Театр на Таганке. За границу его, как известно, пускали редко, гастроли вызвали огромный интерес. В Хельсинки в Национальном театре они начинались спектаклем «Десять дней, которые потрясли мир». Утром 11 мая 1982 года, когда подготовка к вечернему действу шла полным ходом, я и познакомился в театре с Давидом Боровским.
На втором этаже Национального театра, расположенного в центре финской столицы рядом с вокзалом, Давид над буфетом прикреплял плакат с «призывом-прогнозом» Маяковского:
Под революционным стихом – рука с молотом нацелена на два испуганных глаза и зубы в открытом рту.
«Ну как?» – спросил Давид, спустившись со стремянки.
«Среди местных буржуинов, многие из которых знают русский язык, – ответил я, – вряд ли можно обнаружить любителей ананасов и рябчиков. Они больше по рыбе и хорошему мясу. Но предупреждение насчет последнего дня к сведению, конечно, примут. Повеселятся…»
Заметки о гастролях «Таганки» мой родной ТАСС, несмотря на все старания, в печать не отправлял. Лишь небольшой итоговый опус был опубликован в «Советской культуре». Но самое, наверное, поразительное упоминание о состоявшихся гастролях появилось в еженедельнике «Футбол – хоккей». Тогда же, в мае, в Финляндии проходил юношеский чемпионат Европы по футболу. Приехала сборная СССР, вместе с ней – группа специалистов и журналистов, в составе которой было много хороших знакомых и один старый друг, Валерий Березовский, работавший в упомянутом еженедельнике.
Валере я рассказал о таганских гастролях, и он вставил несколько абзацев о них в свой итоговый материал о чемпионате.
«Игры юношеского чемпионата Европы, – поведал Березовский читателям, – не в состоянии произвести такой фурор, какой произвел московский Театр на Таганке, только что закончивший свои гастроли в Хельсинки, Турку и Тампере. В день премьеры столичные газеты писали: “Все билеты на все спектакли проданы до единого. Но тех, кому не посчастливилось, просим не огорчаться. Приходите сегодня вечером на площадь к Национальному театру, и вы увидите часть спектакля ‘Десять дней, которые потрясли мир’”.
Площадь настолько оказалась запруженной народом, что машина президента Финляндии с трудом пробралась к парадному входу. Герои спектакля – в кожанках, перепоясанные пулеметными лентами, с винтовками и гитарой – вышли на площадь и сыграли первые сцены на ней.
Президент Финляндии Мауно Койвисто, сидевший с супругой в первом ряду, на себе тогда ощутил, что значит находиться под винтовочными прицелами, но никому о своих ощущениях не сказал».
