Удивительная скромность просто вынуждала видеть в Боровском человека мягкого, не способного на разлады, неизбежные в театральном деле, однако как только возникала необходимость постоять не за себя даже, а за работу, Давид становился твердым, порой жестким, и позицию свою отстаивал с помощью профессиональных аргументов и никогда не выносил разлады наружу. Бесспорный моральный и профессиональный авторитет, живший и работавший по своим внутренним правилам. Всегда отходил в сторонку от бегущего потока, внутри которого толчея, спешка, стремление обогнать… И все равно оказывался первым.
Ранимость и впечатлительность придерживал в себе. Переживания иногда (очень редко) пробивались к Марине. Она мгновенно вспыхивала, готовая сразу наброситься на обидчиков мужа и сына, а Давид с легким укором: «Марина…» Не надо, мол, не стоит это того.
Одна из любимых его фраз – «В театре каждый день обижают» – защитная стена, выстроенная для себя.
«Общаться с Давидом вообще наслаждение, потому что он мудрец, и это – мощный человеческий дар, – говорит Лев Додин. – Общаясь со многими его коллегами, в том числе с Эдуардом Кочергиным, тоже очень большим мастером, независимым очень человеком, с которым мы много работаем и дружим, я вижу, что всегда, когда речь заходит о Давиде, сразу возникает особый тон, особая нежность и особое волнение, если Боровский будет смотреть его макет или его спектакль, потому что какое-то ученическое отношение, отношение к Боровскому, как к старшему мастеру, сохраняется даже у такого резко самостоятельного человека с очень нелегким характером, как Эдуард Степанович.
С ним очень интересно разговаривать – за жизнь, за историю, за политику, за дружбу. Он человек очень любознательный, очень много читающий, слушающий, думающий. И пишущий замечательно.
Его любознательность – замечательное свойство художника. Человек и художник в случае с Давидом понятия неразрывные. Это и делает общение с ним столь значительным. Он до сих пор мечтает все время что-нибудь узнавать. И какую бы работу мы с ним ни начинали, он первый обрушивает на меня через некоторое время после нашего сговора огромное количество информации, которую он срочно вычитал, выглядел, выискал, причем информацию всегда нетривиальную, очень существенную. Я думаю, что многое из того, что он рассказывает, он, конечно, уже давно знает, хранит в своей памяти и извлекает оттуда, когда нужно. Но многое он узнает специально во время работы и в связи с ней, и это его отличает от некоторых других художников, особенно более младшего поколения, которые, к сожалению, становятся, как мне кажется, все более и более самодостаточны. А это страшно антихудожественное свойство, которое разъедает и душу, и профессию.
Так вот, у Боровского абсолютно нет чувства самодостаточности, хотя, казалось бы, по банальному бытовому счету у кого бы и быть этому чувству, как не у него. Но как настоящий художник и настоящая крупная личность, он никогда не теряет состояние ученичества.
Он с восторгом говорит о работах мастеров предыдущего поколения, о Крэге, который все делал лучше нас всех, восхищается спектаклями Брука, рассказывает о многом с каким-то захлебом, интересом, уважением.
Я думаю, что это любопытство, эта огромная познавательная энергия и философский склад мышления очень многое определяют в нем как художнике».
У Михаила Левитина в «Эрмитаже» была премьера «Пира во время ЧЧЧумы…» Давид посмотрел спектакль, и ему очень не понравилось. На банкете, не сдерживаясь, он сказал Левитину: «Я смотрел уже восемь этих пиров. Ни пира, ни чумы нигде нет. Кричат артисты у вас. И почему золотые монеты не сыпятся сверху с рояля?»
«Давид, – ответил Левитин, – не вы оформляли, не вы мне подсказывали, что они должны сыпаться…» Левитин был убит таким резким разговором. Рано утром следующего дня звонок от Давида: «Миша, я не живу. Я прошу простить. Что я себе вчера позволил?! Как я посмел с вами так разговаривать? В день вашего праздника… Я себя изгрыз». И Марина в трубку: «Мы не знаем, что делать, просто не знаем». «Да ладно, ничего, – сказал Левитин. – Для меня, конечно, самое важное ваше мнение, хотя я совершенно не согласен с вами. Но мне важно ваше мнение». – «Извините меня, пожалуйста, так нельзя поступать. Так вообще никто не поступает…»
Однажды в Москве у Давида угнали свежеприобретенную «Ниву». «На этом месте, – удивился Боровский, не обнаружив автомобиля, – вроде была моя машина…» Угона вполне можно было избежать, поставив «Ниву» под сценой «Таганки» – там было место, но Давид счел это «неприличным», сказав: «У многих авто живут на улице. Чем я лучше?..»
Летом 2005 года Давид по просьбе Анатолия Смелянского приехал в Камергерский переулок, поднялся на седьмой этаж Школы-студии МХАТ и в мансарде, где в обычные дни проходили занятия студентов-сценографов, и в рамках телевизионной программы «Растущий смысл», посвященной жизни русской классики на современной сцене, дал подробное интервью – редчайший для Боровского случай! – автору программы. Интервью, стоит заметить, последнее в жизни.
