Смехову о разговоре в Хельсинки Давид лет через десять рассказал: «Не хотел я врать ему, Вень. Не люблю я этих разговоров. Ну, не доставил я твоему учителю удовольствие. А он со мной после этого неделю или две никаких разговоров не вел».
«Так что важной задачей в работе со мной, – говорит Смехов, – у Боровского было не только засекретить наши “апельсины”, но и создать спектакль, ни капельки не похожий на мюнхенский вариант. И я скажу уверенно: и там, и со мной сочинение сценографа Боровского было великолепным».
На премьере в Аахене Смехов и Боровский стояли в самом конце прохода в зале, и Вениамин услышал произнесенное шепотом: «А что, ведь элегантно получилось!»
Когда Смехов «добивал» свою партитуру в Москве, Боровский, как и полагается в таких случаях, отправился в Аахен знакомиться с площадкой и цехами театра, начинать строительные работы с конструкцией, с декорацией. Из Аахена он позвонил Смехову. Рассказал о технике, о планах репетиций, обо всех подготовительных работах. В конце разговора Смехов услышал: «Вень, ты вообще можешь не волноваться. Порядок в опере такой. Успех здесь – во-первых, какой у них оркестр, дирижер, голоса. Во-вторых, по визуальной части – эффект от декораций, костюмов, световых придумок… И только в-пятых или в-шестых: а чего это там режиссер сотворил?.. Практически любой успешный маэстро (как и наш с тобой Петрович) в оперном деле не надрывается, понимаешь? А конструкция у нас вроде толковая – они мне тут на первом же моем показе макета хлопали…»
Смехов относит этот монолог к характеру большого художника: Давид помнил, что Вениамин хорошо помучился с этой новой для него морокой, к схватке, скорее всего, готов, но нервную систему режиссера – оперного дебютанта решил пощадить, и то, что он описал как норму, Смехова, по его признанию, «действительно успокоило».
В Мюнхене, в Гертнерплац-театре, 22 декабря 1996 года состоялась премьера второй совместной для Смехова и Боровского оперы – «Кампьелло» Эрманно Вольфа-Феррари («Так достойно, – вспоминает Смехов, – что даже суровый Давид просиял улыбкой»). И в Германии же, в мае 1997 года, Смехов и Боровский поставили свою третью оперу – «Дон Паскуале» Гаэтано Доницетти. Их опять пригласил Клаус Шульц, возглавивший к тому времени Национальный театр Мангейма. Сцена была на ремонте, премьеру сыграли в сказочном дворцовом центре соседнего городка Шветцинген. Боровский, восхищенный роскошью парка и дворца, боялся ступать по деревянному паркету 1753 года создания. Театральные мастера сразили Боровского уровнем изготовленных декораций. «Всё, – говорил Давид, – и диван, и кресла, и обе колонны – все как будто из XVIII века!»
Два момента врезались в память Смехова.
Первый – тишина после последнего такта, они с Боровским переглянулись, и вдруг – взрыв! Аплодисменты и топот башмаков по заповедному паркету!
Второй – урок, преподнесенный Давидом Вениамину. Боровский был возмущен решением Смехова всеми красотами декорации ошеломить зрителя уже в первом действии и настаивал на необходимости прятать – до поры до времени – эффекты конструкции и сберечь главные «фокусы» для финальных сцен.
Дошло до крика. Первого за долгие годы их дружбы. С обеих сторон – к немалому удивлению свидетеля-переводчика. «Ты, – спросил Смехов, – на Табакова так же орешь, когда с ним, как с режиссером работаешь?» Боровский задумался и грустно сообщил: «Табаков ставит пьесы, как актер, то есть как “играющий тренер” по футбольной терминологии, и я поэтому не могу на него сердиться. А ты взялся за режиссуру как за ремесло, и ты просил меня строго делиться – где ты попал, а где промахнулся…» Смехов извинился и назвал это «настоящим уроком».
…В марте 1999 года в Милане состоялась премьера оперы «Мазепа», поставленной Львом Додиным и Давидом Боровским. Дирижировал Мстислав Ростропович. Поначалу премьера, когда обсуждалась дата, была назначена на 26 марта, но Лев Абрамович уговорил руководство «Ла Скала» перенести ее на день – на 27 марта, 72-й день рождения Ростроповича. Додину пошли навстречу, а дирижер был растроган. «Слава доволен! – записал Давид. – Режиссура!»
После премьеры вспоминали, как два года назад, 28 марта 1997 года, на следующий день после семидесятилетия маэстро, Додин и Боровский приезжали в Париже к Ростроповичу домой с поздравлениями – на ужин. У Давида есть замечательная запись об этом событии:
«28 марта. Вечером с Додиным и его Татьяной у Ростроповича в его парижской квартире.
“Квартира” – одно название: весь этаж, скорее – дворец…
В передней и круглой зале цветы, цветы, подарки, чемоданы на подставках. Люстры, хрусталь, золото, малахит.
Встретила заспанная работница (10 вечера, опоздали на один час – Лева!). Вышел Слава. Вот уже, действительно, имя абсолютно совпало с его носителем – поглядели бы родители на этот дом. Обнял всех и по три раза смачно расцеловал. Вышел в носках, ищет по дому свои туфли…
Поискал, поискал и скрылся – мы вошли в соседнюю комнату. Вернее, он впустил, что-то покрутил, и все засияло.
