Осталось только сказать о композиторе Эдисоне Денисове. Знавший Луиджи Ноно и ценивший его музыку, он очень нам помог в работе: расшифровывал партитуру, приносил диски других сочинений Ноно. С секундомером у макета провел с нами много часов.
К началу репетиций Любимов был в полной готовности. Мы уже находились в Милане, когда к нам присоединился Якобсон, “отбитый” у министерства уже настырностью самого Любимова.
Наступил день, и пятиплановая конструкция – основной постановочный мотив, формирующий пространство первой части, – была готова. Деревянные свежеструганые щиты, мощные лебедки, крепления для хора…
Импульс этого мотива подсказала мне фотография 1871 года, на которой запечатлены коммунары в деревянных гробах перед погребением. Для фотографирования семь открытых гробов установили почти вертикально…
Осталось провести испытание с “живой” нагрузкой. Репетиция с хором была назначена на утро, а накануне вечером на сцене добровольцы из монтировщиков и осветителей улеглись на щиты. Тито Вариско, технический директор “Ла Скала”, собран и дает четкие команды (аттракцион требует предельного внимания и безопасности) и сам проверяет невидимые для зрителя крепления каждого добровольца. Обратились и к нам. К тем, кто “все это” придумал: давайте, полетайте! Любимов отрицательно покачал головой. Я отказался тоже: мол, нам нужно все видеть… Разумеется, это был всего лишь предлог. Один Луиджи Ноно смело шагнул к щитам…
Все взлетели и начался шум восторгов. Если итальянцы заводятся… Мне же было и радостно, и стыдно.
Когда всех отпустили и шумно стали обсуждать, как отреагирует утром хор, Ноно подошел к нам бледный и быстро потащил нас на улицу в бар, находившийся рядом со служебным входом. “Скорей водку!” – только и произнес бедный Луиджи».
В Милане Ноно и завершил вторую часть оперы. И сочинение свое назвал строкой Артюра Рембо – «Под солнцем яростным любви».
В числе первых оперных постановок Боровского за границей – «Борис Годунов». И не где-нибудь – в Италии, где премьера каждой оперы всегда событие первого ряда. И не где-нибудь в Италии – в «Ла Скала», оперной Мекке, любая постановка в которой проходит по разряду «гамбургский счет». Даже поверить невозможно сейчас, что поначалу добропорядочные миланцы избегали посещать оперный театр, поскольку не могли принять новообразованный центр светско-культурной жизни Ломбардии, построенный на некогда освященной земле.
Послепремьерная оценка «Бориса Годунова» – для Италии высочайшая: «Режиссура Любимова совместно со сценографией и костюмами Боровского передают мистический смысл человеческой и исторической трагедии в поразительной форме фрески».
Премьера состоялась 7 декабря 1979 года. «Любимов и Боровский, – написал на следующий день известный итальянский музыковед Рубенс Тедески, – не побоялись сорвать с “Бориса” величественные одежды в стиле Большого театра. Мы увидели абсолютную строгость сценического решения, полностью нацеленного на внутренний ритм и трагический настрой оперы».
Каждый год, оставаясь верный своим традициям, театр «Ла Скала» открывает сезон 7 декабря в день Святого Амвросия, покровителя Милана.
Избранной опере, исполняющейся в этот день, представляется льготное время для технического и репетиционного периода. Чаще всего – это оперы Верди или других итальянских классиков.
К 7 декабря 1979 года готовилась опера Мусоргского «Борис Годунов» с Николаем Гяуровым. Боровский по сохранившимся чертежам с поразительной достоверностью, учитывая каждую малейшую деталь, каждую ниточку, воссоздал костюм – царское облачение Бориса. В спектакле он сначала появляется одетым в черную рясу, как и все в толпе. Но после избрания происходит сцена переодевания Годунова в царские одежды. Непосредственно на сцене. Его сначала раздевают догола, а затем облачают в царскую одежду.
Клаудио Аббадо, пригласивший Любимова поставить эту великую оперу, на этот раз получил согласие Министерства культуры без проволочек. Зато «они» постарались, чтобы об этом культурном событии в Союзе никто не узнал. Да еще в самый последний момент (!) не разрешили «выезд» Юрия Марусина, исполнителя партии Григория, чем едва не сорвали премьеру.
Найти в короткий срок высококлассного тенора, да еще знающего партию Григория по-русски, да еще и свободного, очень трудно, а скорей – невозможно.
«В то время в “Ла Скала”, – вспоминал Давид, – стажировалась группа молодых советских солистов. Выбрали одного тенора (вот она фортуна!). Имя называть не буду. Он два-три раза пришел на репетицию и исчез.
Прошел день. Другой. В гостиницу не является…
На сцене появился староста стажеров, ныне известный в мире бас, и развел руки: “Нет его! Нет!”
Нет Гришки Отрепьева.
Сбежал.
Администрация заявила в полицию и принялась искать другого тенора…
Помню еще один любопытный эпизод. В самом начале репетиций в Милане находился Евгений Нестеренко (кажется, записывал диск) и все просил Любимова показать макет “Бориса”. Любимов и я, естественно, согласились. Нестеренко прекрасно, и не раз, сам пел Бориса, и его интерес был объясним.
