Вот ведь зачем в Париже стулья уличных кафе и ресторанов вынесены на тротуары или на пристроенные террасы. И стоят, развернутые в сторону прохожих-гуляющих.
Как в партере театра.
Парижане толк в жизни понимают.
Они бег жизни – придерживают…»
Давид поражался: в кофейне за границей и кофе могли подать, и просто воду принести. И удивлялся тому, что у нас не было кофеен: «Рестораны и пельменные были, а кофеен не было. И зонтиков с мороженым не было. Ну, чем им зонтики мешали, спрашивается?.. Когда вспоминаешь это, понимаешь, почему так быстро все рухнуло. Что-то нечеловеческое было в этой жизни».
На московской выставке «Итоги театрального сезона 1995/96» макет к афинскому «Вишневому саду», поставленному Любимовым и Боровским в Театре Диониса в 1995 году, произвел шоковое впечатление. Художник Владимир Арефьев, помогавший, годы спустя, Александру Боровскому завершить – после смерти Давида – работу над «Евгением Онегиным» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, отреагировал на макет сверхэмоционально: «Ну, всё! Это как “Черный квадрат” Малевича. После этого – никакая живопись, после этого – никакая прежняя сценография уже невозможны».
Алла Михайлова назвала решение Давидом Боровским «Вишневого сада» в Афинах «тотальным». На это решение «сработал» продолговатый зал Театра Диониса, выкрашенный в черный цвет, окруженный по периметру четырнадцатью строгими черными, не очень толстыми колоннами без капителей и с темно-вишневыми стульями внутри. Боровский использовал его.
«Что сделал художник? – рассказывала Алла Михайлова о работе Давида. – Он промазывает белилами нижнюю часть черных колонн в зале, как белят грубой кистью стволы деревьев в саду. И уже не нужно никаких деревьев на сцене, никаких цветущих вишен. Зритель окружен садом – трагически-обреченным, обугленным садом. И все. Дело сделано. Это ключ к спектаклю Пьеса решена».
Черные с побелкой колонны были и в левой части сцены, словно деревья в саду. На планшете – лепестки отцветших вишен. Вместо мебели – чемоданы и кофры, с которыми в начале спектакля приезжает Раневская, которую играла Катя Дундулаки – по ее просьбе и ставился спектакль, «на нее», а в конце – уезжает. Верх костюмов выдержан в черном, нижняя часть – в светлом. «Только Фирс, – описывала Михайлова, видевшая этот спектакль, – в ливрейном сюртуке насыщенного вишневого цвета, да Раневская во втором акте является в шляпе-клумбе с невероятным количеством бело-розовых цветов, зелеными листочками и тому подобное. А уезжает вся в черном».
«У Кати Дандулаки (она поверила Чехову и Любимову) в Театре Диониса, – записано у Боровского. – Небольшой театр. Вернее – первый этаж жилого дома в центре Афин.
В черном зале четырнадцать черных колонн.
А был прежде классический перестиль с шестнадцатью колоннами и, видимо, украшал когда-то атриум с бассейном в центре. Затем двор перекрыли, две колонны срезали ради подмостков сцены.
Итак, “Вишневый сад”.
А, что там думать?
Четырнадцать колонн, добавить к ним еще две, когда-то убранные.
Это же стволы деревьев.
Целая роща.
Сад.
Остается только побелить основания колонн, как белят деревья фруктовых садов.
Побелить в рост Епиходова.
И одеть всех персонажей можно так же: верх черный, низ белый.
Только один-единственный старый слуга Фирс носит битый молью фрак цвета вяленой вишни. “В прежнее время вишню сушили, мочили, мариновали. Варенье варили…”
К слову, и кресла в партере обиты вишневым бархатом…
Вот еще загадочный тип – Прохожий во втором акте.
Кто он?
Стрелер в своем гениальном «Вишневом саде» придумал: выходит некто в старой шинельке и на чистейшем русском языке (язык, на котором написана пьеса): “Позвольте вас спросить…”
В зале миланского “Piccolo” – шок.
От неожиданности.
Кажется, в каком-то рассказе Чехова один музыкант решил искупаться, а когда вышел из воды, обнаружил, что одежду его украли.
Вот бы выпустить такого голого мужика.
Прикрываясь мокрыми водорослями, он спросит у господ, как пройти к станции…
В финале Фирс в белой ночной рубахе. Обнаружив, что его забыли, подойдет к дереву-колонне и исчезнет в нем – в ней…
Эту веселую пьесу сыграли в первый раз в январе 1904 года.
Через пять месяцев автор умер.
Строй шестнадцати черно-белых колонн.
“Ich sterbe” – последние слова Чехова».
В конце августа 1993 года Давид записал в блокноте:
«Готовность Ю. П. к постановке “Чайки” равна “0”, то есть нулю. Актеры изредка дергают “чайку” Пети (сына Любимова. –
Когда Давид делал макет, Юрий Петрович просил найти местечко и повесить где-нибудь эту Петину игрушку. Боровский, разумеется, интересовался: «Зачем?», а в ответ получал: «Ну, мне хочется!»
