«Хромыч, – рассказывает Кочергин, – несмотря на свою никудышность и инвалидность, оказался ловким и опытным возницей. Дорога попросту падала вниз. То есть ее не было. Был песчаный, огромной величины обрыв, по которому дед, взяв под уздцы лошаденку и поглаживая ей морду, чтоб она не боялась, медленно спускался с ней и телегой в далекий низ. Иногда они останавливались, он с ней о чем-то говорил, затем снова, метр за метром, вел ее вниз.
“Фантастика! – воскликнул Боровский. – Такому номеру может позавидовать любой цирк! Старик прямо лоцман какой-то! Смотри, как он аккуратно и точно правит своим кораблем-обозом!” Я вспомнил слова мужика из чайной: “В те места может отвести только один человек в нашей земле – Хромыч”. Так мы обрели себе мстинского ангела-хранителя.
Внизу, у ручья, возница расстался с нами. Добираться оставалось совсем недалеко».
Хромыч сильно помог путешественникам, которые на Мсте отдыхали, по словам Кочергина, «от того ужаса, который зовется театром». Приходили в себя. Опускали руки в воду, в землю, чтобы вся дурная энергия, которая накопилась в этих «подлых театрах», ушла. Кто-то называл театр храмом, а кто и психбольницей. Вспоминали Чехова с его характеристиками театра, с такой, в частности: «Мир бестолочи, тупости и пустозвонства»…
Давид привозил из Москвы огромное количество запрещенной тогда в СССР литературы. У путешественников была градация: за эту книжку можно получить восемь лет, за эту – шесть, а за ту «только» четыре года дадут.
Запрещенную литературу Давид привозил и в Киев. Давал почитать Молостовой. Евгений Каменькович вспоминает, как в один из приездов Боровского ему удалось прочитать «В круге первом».
Запрещенные книги – нельзя это обстоятельство обойти стороной – попадали к Давиду из самых разных источников. Одним из них стали гастроли Театра на Таганке в 1977 году во Франции.
Тогда к сопровождавшему труппу «искусствоведу в штатском» Бычкову – без них, «искусствоведов», представить отправившуюся за границу делегацию было невозможно, ко всем прикреплялись соглядатаи из КГБ, – на добровольных, по зову сердца началах присоединился тогдашний директор Таганки Илья Аронович Коган. Он еще в Москве прямо предупредил Смехова: «Если у вас в Париже появится идея встретиться с нашими “бывшими” – не советую. Это плохо скажется на жизни коллектива, не говоря уже о вас лично».
И когда Смехов, давший Когану новые имя и отчество – «Илья Погоныч», – поинтересовался: «Если вы намекаете на знакомство с Виктором Платоновичем…», тот сразу же признался: «Да, намекаю». «В таком случае, – поделился Смехов с Коганом своими соображениями на сей счет, – пардон: я в 37 обойдусь без советов…»
Смехов признается, что не был смельчаком и сам не стал бы, наверное, разыскивать Некрасова. «Тем более, – говорит, – что и не был уверен в его интересе к моей персоне». Но как-то на ступеньках Дворца Шайо, караван-сарая с металлическими сводами и с нелепым амфитеатром кресел в подземном зале, куда артисты спускались на лифтах, Вениамин услышал: «Веня, не кидайся целоваться, а спокойно повернись ко мне…» Это была Галина Некрасова, они договорились о встрече, и в назначенный день Смехов с Боровским отделились от коллектива, отправляющегося на запланированную экскурсию по городу, и на метро поехали в сторону Монмартра. Выходя из вагона, заметили Бычкова, делавшего вид, будто он читает газету, вздохнули и поднялись к Некрасовым. Филер, судя по всему, знал, где их караулить.
Славно у Некрасовых посидели. Давид и Веня рассказывали о московских новостях, о театре, гастролях, о чекисте в метро, о Киеве. Виктор Платонович им – о своем: что, разумеется, тошно без читателей, а так – жизнь прекрасна на свободе.
Когда Некрасов 3 сентября 1987 года скончался в парижской больнице, имя его, фронтовика, раненного-перераненного на войне, по-прежнему было запрещено упоминать в Советском Союзе. Лишь в номере еженедельника «Московские новости» от 13 сентября опубликовали некролог за подписями Григория Бакланова, Вячеслава Кондратьева, Владимира Лакшина и Булата Окуджавы, что вызвало гневное осуждение партийными начальниками из Политбюро ЦК КПСС.
В гостиницу Боровский и Смехов пробирались с подаренными писателем книгами: Солженицына, Авторханова, своими… Давид «долю» Смехова спрятал у себя на шкафу под запасным одеялом, жестами опытного подпольщика показал, как доставать, читать и прятать обратно, а перед завершением гастролей забрал всю литературу и куда-то вечером унес.
В Москве Смехов ее получил. Книги прекрасно добрались в громоздком багаже постановочной части, в котором Боровский ориентировался лучше, чем где-либо, затерявшись в кубиках от «Послушайте», в складках гамлетовского занавеса и обмундирования из «Десяти дней…» Их надежно спрятали самые немногословные (как и Давид) мужчины «Таганки» – машинисты сцены и монтировщики декораций, «монты», как их звали.
