«Раз хочется режиссеру, – говорил Давид, – пусть. Других идей вроде бы нет. Ничего из того, о чем договаривались в Москве (об Аркадиной, о зеркале – трюмо – озере), нет. Все артисты выходят и кое-как произносят текст. Мне нехорошо. Во рту кисло. Жутко и печально. Оглядываюсь. У Кати Любимовой в глазах восторг. И гордость. Раз поставил Лю-би-мов (!), всегда найдутся восторгатели.
Поговорили… порисовали… тут же Ю. П. все перестроил. Он репетирует по пьесам Чехова, опубликованным издательством “Детская литература”.
Когда-то много рисовали. Он то загорается, то – полное безразличие… Чаще – безразличие! Ему – без разницы. Привез Петину чайку, и все ее дергают. Вот это – с первой репетиции».
Давид приводит тираду Любимова:
«“Да ‘Чайка’ – комедия! Тригорин просит Аркадину – ну, отпусти меня к другой женщине: это же Шекспир!? Это комедия! А Толстой просил Чехова – не пишите пьес! И не любил Шекспира!”
В книжке пьес Чехова в “Чайке” (по которой репетирует Ю. П.) почти во всех ремарках автора – ПАУЗА – рукой Любимова написано – “комедийная”… Но самое интересное – ничего для этого не делает… Ну, чтобы смешней было…
Я иногда ему: у всех несчастная, то есть безответная любовь. А Ю. П.: это комедия! Комедия! Но ничего или почти ничего для этого не делает… Или же все сваливает на артистов. Это, мол, не англичане! И еще заставляет повторять свои интонации…
Я как можно тише ему: мол, Юрий Петрович, греческая речь не похожа на русскую… другая мелодия, мол… А он: я же заставлял англичан! И добивался, и получалось… Ну, что тут скажешь?.. Как, не зная ни одного слова из чужого языка, заставлять артистов? И злиться на то, что не могут, не понимают…
И еще о чужом языке. Постановка “Преступления и наказания” в Будапеште. На венгерском. Любимов стал просить актера (через переводчика, конечно) произносить «с»: “Ну-с!”, “Господа-с”и т. д. то есть так, как у Любимова написано в русском экземпляре. Переводчик ему вежливо объясняет, что это, мол, невозможно. Юрий Петрович злится и спрашивает: “Что у вас в языке нет буквы ‘с’?” “Есть”, – говорит переводчик. – “Ну, тогда добавьте! Что вам, жалко, что ли?”
Ю. П. записал в студии монтаж музыки Денисова (по экземпляру “Чайки”) и на репетициях стал вводить под артистов. В 3-м акте Аркадина в порыве лести перед Тригориным. И на ее фразу – “Ты – надежда России!” – запустил гимн Советского Союза. Все засмеялись и так дней десять. Я как-то спросил у Ю. П.: это что, временно, мол, “рыба”? Нет, говорит. Я еще раз охерел.
Я промолчал… посмотрим, оставит или… Но, правда, не утерпел. Сказал, что это можно было бы понять, если бы Чехова ставили где-нибудь в Африке, но чтобы русский режиссер!..»
Первую тройку – тройку лучших мастеров отечественной сценографии второй половины ХХ столетия – начала столетия нынешнего составляли, вне всякого сомнения, Сергей Бархин, Давид Боровский и Эдуард Кочергин. Они, товарищи по цеху, расставленные в данном случае в алфавитном порядке, с поразительным уважением относились друг к другу, никакого соперничества, искренняя радость от успехов каждого.
Благодаря мастерству этой первой сценографической тройки фигура театрального художника прочно встала рядом с режиссером и превратилась из некогда второстепенной в значимую фигуру художника-постановщика спектакля.
Юрий Рост, которого Давид когда-то познакомил на выставке театральных художников в Вильнюсе с Бархиным и Кочергиным, видит, как Бархин, Боровский и Кочергин расположились на вершине очень высокой и по мировым меркам отечественной сценографии, не соперничая, но уважая и любя друг друга.
Рост считает, что:
– без Давида Боровского не случилось бы на «Таганке» многих любимовских открытий и сценических удач в других театрах;
– без Сергея Бархина не удалась бы лучшая русская театральная провинция, и блистательные премьеры в обеих столицах;
– без Эдуарда Кочергина не мыслим БДТ и десятки удач других сцен страны, где шли спектакли в декорациях, им придуманных.
Они, все трое, не только высочайшего уровня художники, но и литераторы чрезвычайного качества, точности, самобытности и воли русского языка.
Они – дружили. Колоссально умел дружить Боровский.
В «Убегающем пространстве» Давид изящно рассказывает о своих путешествиях с Кочергиным в «Рай»:
«Четыре паломника с рюкзаками за спиной, по всей вероятности, никогда больше не будут вслушиваться в голос вокзального диктора: “Поезд до станции Малая Вишера отходит от платформы”…
Малую Вишеру открыл Эдик Кочергин.
Точнее, километрах в пяти от ее железнодорожной станции – поляну на склоне, у края леса.
И нарек это лоно природы “Раем”.
Открыл в молодые годы, пехом путешествуя по Средней России, когда в одиночку, а когда и вдвоем со своим другом Мишей Николаевым.
Собственно, они-то и позвали нас, Володю Макушенко и меня, чтобы показать свой чертог земной, где они нашли блаженство Рая.
Кто же не мечтает о Рае?
И о блаженстве?
Кочергин ни в чем не преувеличил.
По всем приметам – Рай.
Сходилось все, что о нем веками писали люди, там не побывавшие.
И зеркало реки.
