На таможне в Шереметьеве вернувшуюся из Франции «Таганку» шмонали так, будто группа наркокурьеров прилетела из Колумбии. Основной улов на глазах Когана и Бычкова, не скрывавших, по словам Смехова, «чувства глубокого удовлетворения и сопричастности к происходящему», – чемодан Рамзеса Джабраилова, набитый книжками. Даже проверяющие недоумевали: почему все это – на виду, почему – не спрятал? Артист честно признался: «В Париже не было времени, каждый день спектакли, привез домой читать и дочитывать то, что не успел там. А разве нельзя?..» И был прозван в театре «библиотекарем»…
«Все завтраки, обеды и ужины готовил Михаил Гаврилович, – вспоминает Рай Эдуард Кочергин. – Мое дело костер был. Я поджигатель. Но изыски делал Давид. Какие изыски? Ну, вареное яйцо нарезал острым ножом мелкими ломтиками, поджаривал эти ломтики и делал бутерброды, роскошные, это его секрет. Или утром вставал и ловил рыбу и зажаривал. Любил сухую зажарку. Чтобы хрустела.
Он привозил какао, сгущенку. Мы варили манную кашу. И он ее сдабривал какао. Это было вкусно. Привез из какой-то страны пиво в банках. У нас тогда пива в банках не было. Да и пива вообще не было. Мы им лакомились. Потом Давид из этих банок ловко сделал кофеварки. И варил роскошный кофе. Кофевраки эти мы передали музею».
О последней поездке в Рай, случившейся уже без Хромыча, Эдуард Кочергин повествует так:
«Питерский поезд, с которого высадился я (Михаил Гаврилыч не смог в этот год поехать с нами по семейным обстоятельствам), а затем и московский с Давидом никто не встретил. Мы, заподозрив неладное, вынесли рюкзаки с перрона за вокзал, на дорогу, и увидели грузовик, привезший из какой-то деревни людей к поезду. Водителя грузовика уговорили подкинуть нас в конец поселка, к началу Мстинского тракта. Забросив рюкзаки и себя в пустой кузов, довольно скоро оказались у дома Хромычевой бабки. Подъезжая, почувствовали что-то неладное. Скинув с машины рюкзаки и рассчитавшись с шофером, зашли к бабке во двор. Зимовка была заперта, на двери висел старый замок. Мы постучались к хозяйке. Не сразу, минуты через три, дверь открыла сгорбленная, седая, завернутая в черный платок старуха и объявила нам, что по весне Хромыч скончался, царство ему небесное, что телеграмму к нему от нас ей принесли, но ответить на нее она не смогла, ноги не ходят, да и денег нет.
Увидев наши опечаленные лица, старуха предложила зайти к ней в избу выпить чаю. Мы достали из рюкзаков флягу со спиртом, хлеб, колбасу и зашли к ней. За древним деревенской работы столом, подле медного самовара, вместе с хозяйкой помянули Хромыча походной дозой разбавленного спирта и услышали потрясающий рассказ старой крестьянки о последних минутах жизни великого мстинского кулака Хромыча.
Майским утром, перед самым восходом солнца, Хромыч постучал в стену прируба своей клюкой, которой почти не пользовался, разбудил бабкиного внука, спавшего в прирубе, и позвал через него к себе бабку. Объявил ей, что кончает с этим светом – уходит из него. Затем попросил вынести себя на вставшее солнце и положить на край мстинской коровьей дороги, ведущей в Рай, в места его рождения. Она с внуком исполнила наказ пастуха. Его на козьей дохе вынесли на обочину дороги и уложили головою в сторону Мсты.
Умер он под колокольный звон приближавшегося к нему стада. Перед мертвым пастухом стадо вдруг встало. От него отделилась тщедушная ленивая коровенка и поднялась с дороги на обочину. Звякнув медным шейным колокольцем, лизанула морщинистого Хромыча в лоб и вернулась к стаду. Казалось, что мертвый дед, раскинувшийся на дохе, от беззубости, или от лучей солнца, или еще от чего иного, глядя открытыми глазами в небо, – улыбается».
Эдуард Кочергин, родившийся, как он написал в одной из семи своих потрясающих по уровню литературного мастерства прозаических книг – «Крещённые крестами», – «с испугу: отца Степана арестовали за кибернетику, и мать выкинула меня на два месяца раньше», в три с небольшим года попал в Сибири в детский приемник. Отца расстреляли, маму посадили. Из детприемника восьмилетний Кочергин убежал в поисках мамы, попал, проскитавшись по России, в другой детприемник, снова убежал. Выжил и прокормился благодаря умению рисовать игральные карты и создавать из проволоки профили вождей – искусство, которому его обучил «первый учитель рисования» эстонец Томас Карлович, спасло Эдуарда в колонии: юного художника опекали блатные.
Редакция «Сцены» попросила Давида прочитать первую книгу Кочергина – «Ангелова кукла» – и поделиться своим мнением о ней с читателями. Боровский был удивлен и поражен этой книгой, литературным талантом Кочергина: «Любовь к слову и языку проявилась так же, как и любовь художника Кочергина к фактуре на сцене – фактуре подлинной, правдивой… Книга автобиографична и этим особенно интересна. И отличается от “питерской школы” иронией и хорошим чувством юмора».
