Филиппенко был знаком с Боровским, в начале 1970-х он играл в Театре на Таганке и первое, что сделал после предложения Гениевой, – обратился к Давиду с просьбой оформить для спектакля зал. Давид был тогда страшно занят, но имя автора повести стало паролем, произнесенным Филиппенко.
Боровский сразу вспомнил многочасовой полет с Дальнего Востока. В самолете Давид, замерев, сидел рядом со знаменитым литературным и театральным критиком Владимиром Лакшиным и слушал его рассказ о появлении «Ивана Денисовича» на страницах «Нового мира». О том, как Твардовский передал Лакшину тонкую папку с рукописью, взял с него слово никому об этом не говорить и вернуть через день-другой. О восторге Лакшина, прочитавшего рукопись с названием «Щ-854» на заглавном листе. О страстном желании Твардовского напечатать повесть. О написанном поэтом предисловии к «Ивану Денисовичу». О появившейся возможности передать рукопись вместе с предисловием помощнику Хрущева Владимиру Семеновичу Лебедеву.
Боровский был поражен рассказом о том, как шло продвижение страничек повести, написанных рязанским учителем, к напечатанию в журнале, номер которого – 11-й за 1962 год – стал, без преувеличения, бомбой, заставившей забыть, и не только в Советском Союзе, о многих тогдашних событиях. Давид запомнил слова Лакшина: «Сразу о повести заговорила Москва, в библиотеках устраивались очереди. Через неделю – страна. Через две недели – весь мир».
Давид хорошо помнил, как он «добывал» одиннадцатый номер в Киеве. Костя Ершов, прочитав, принес Давиду «на ночь» с обязательным возвратом рано утром.
А продвижение к печати – литературного произведения! – шло
«Сам себе не верю», – говорил Твардовский, когда Хрущев разрешил печатать «Ивана Денисовича»…
На встречу с артистом в библиотеке Боровский приехал ночью. В другое время, вспоминал Филиппенко, «он просто не мог». В зале Давид посмотрел на сцену, улыбнулся и сказал: «А давай рояль колючей проволокой обмотаем». Потом помолчал и предложил другую метафору: на табуретке свеча и бутылка из-под кефира и в ней как букет – три нитки колючей проволоки. И – добавил: «И никаких бушлатов! Только строгая черная тройка». Потом спросил у Филиппенко: «Тебе стул нужен?» Артист мысленно пролистнул текст и понял: нет, не нужен – Иван Денисович как утром встал, так и не присел за весь день.
А за спиной актера – самое важное! – Боровский разместил – три на четыре метра – карту ГУЛАГа. Карта ГУЛАГа – карта страны. Она высвечивается в финальной сцене моноспектакля. На ней черными квадратиками отмечены лагеря, где содержалось не более пяти тысяч человек, белыми – где число заключенных неизвестно. Один квадрат на карте обозначает тот лагерь, где Иван Денисович провел один день… «Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов – три дня лишних набавлялось…»
У Солженицына сказано: «Разверните на большом столе просторную карту нашей Родины. Поставьте жирные черные точки на всех областных городах, на всех железнодорожных пунктах, где кончаются рельсы и начинается река, или поворачивает река и начинается пешая тропа. Что это? Вся карта усижена заразными мухами? Вот это и получилась у вас величественная карта портов Архипелага».
Спустя время Александр Боровский придумал оригинальную световую партитуру – потухающие и внезапно вспыхивающие лагерные фонари внесли дополнительное напряжение в спектакль (два часа десять минут без антракта), премьера которого состоялась 25 мая 2006 года. В финале Александр Филиппенко всегда спускался в зал, в каком бы городе страны действо ни происходило (а моноспектакль вошел в репертуар артиста, он играл его в театре «Практика») и из зрительного зала смотрел на карту. И публика на местах не оставалась. Вставали все: минута молчания.
Последней премьерой своего спектакля, на которой Давид Боровский присутствовал, стал «Король Лир» в МДТ: совместная работа со Львом Додиным, называющим Давида «великим художником, потому что ему удавалось создавать мистические пространства существования». Боровский и Додин всегда помнили – и это их объединяло, – что в хорошую литературу входить страшно, а в плохую – неинтересно.
