Давид сказал Тителю: «Александр Борисович, там покатая сцена, как мы будем это делать? Туда нужны какие-то механизмы – мы сначала думали, что вручную катать будем. Вручную катать очень трудно. Когда по ровному, можно. А так надо заводить … Головная боль. И это золото…»
Рождественский год проработал, продерижировал на двух-трех спектаклях и после премьеры «Игрока» и завершения сезона подал заявление.
«И Давид, – рассказывает Титель, – мне сказал: вот видите, дирижеры все такие, нас с вами “кинули”».
Когда стало ясно, что «Игрок» переместился в Большой, Титель сказал Рождественскому: «Геннадий Николаевич, давайте делать два состава. Один из Театра Станиславского, другой из Большого. Я всех своих лучших, кто должен был принимать участие собрал и сказал: мы делаем “Игрока”, премьеру первой редакции, с дирижером Рождественским, с художником Боровским, поэтому, пожалуйста, вот эти два месяца вы никуда – ни в какую Германию, ни в какую Францию, ни в какую Америку не ездите. А тогда все вышли из нищих 90-х, всем нужны были деньги и платили ерунду, копейки. И все согласились. Рождественский вариант с двумя составами одобрил, но все дело в том, что второй-то состав, тот, что из Большого театра, был малосостоятельным.
И премьеру – все главные роли – пели артисты Театра Станиславского. Игрока пел Миша Урусов – молодой тенор. Полину – Оля Гурякова, которая уже успела в Европе попеть. И даже успела перед этим спеть Полину с Гергиевым в “Метрополитен-опера”. Это была уже ее вторая Полина. И Генерал был наш – Леня Земненко. И Бабуленька – у нас была молодая Лена Манистина, но она крупная, мы ее загримировали. В тот момент, когда круг должен был выезжать на публику, круг должен был ехать в одну сторону, кольцо в другую – вывозить Бабуленьку. Он не поехал. Застрял. Оркестр играет, а она – молодец, умница, она там сзади вступила, поет, как будто она еще только приближается. Потом круг периодически шумел».
Декорацию к «Игроку» сделали плохо. Ее изготовление заказали не какой-то там шарашкиной конторе, а Космическому научно-производственному центру имени Хруничева. Когда Давид узнал, что заниматься установкой механизмов будет такое известное предприятие, он обрадовался. Кто же мог предположить…
Титель с Давидом приезжали на предприятие несколько раз. И робко просили: только, пожалуйста, бесшумно, это должно быть бесшумно, это не должно мешать музыке. В ответ слышали: мы такие изделия выпускаем, что вы даже не сомневайтесь. И – выпустили…
Сделанный в Центре имени Хруничева для спектакля в Большом театре агрегат шумел и периодически останавливался, потому что ему не хватало мощи тащить «в горку», по наклонной сцене, о которой Титель и Боровский, раздосадованные, разумеется, вопиющими неполадками, исполнителей не раз предупреждали.
Лишь спустя годы выяснилось, что легенды о безупречности Центра Хруничева остались далеко в прошлом. Ничего удивительного в его совершенно безобразном участии в работе по созданию спектакля в Большом театре не было. Бывший глава Роскосмоса Дмитрий Рогозин рассказывал, что «Центр Хруничева несменяемые годами мафиозные группы довели к маю 2018 года до дыры (финансовой. –
В какой-то рецензии не без запрограммированного сарказма было сказано, что «на сцене по кругу вращались изогнутые сцены какой-то лужковской гостиницы». Критикесса из категории тех, разговоры с которыми Александр Титель называл «времяпрепровождением с дамами просто приятными» и читать которых ему «абсолютно неинтересно», не преминула в заметке о театральной работе напомнить об антилужковской позиции своей газеты и с удовольствием сообщила о том, чем и Титель, и Боровский были весьма огорчены: «Кульминационная сцена в игорном доме вся прошла под шум механизмов сцены. Громоздкие декорации, изготовленные чуть ли не в космических цехах, скрипели на весь зал, заглушая перекрестные реплики солистов». Первая редакция «Игрока», таким образом, ждала своего часа 85 лет – до премьеры в Большом театре 5 июня 2001 года. И – такая вот незадача…
Точнее, впрочем, нежели Боровский, о связанных с «Игроком» коллизиях, сопровождавших работу над спектаклем и саму постановку, единственную постановку Давида в 2001 году, никому и не рассказать:
«Эту махину удалось сделать в минимальные сроки. Все планы и по свету, и по сценографии, и репетиционные были невероятно сокращены, практически ликвидированы. Все заранее красиво набранные на компьютере программы монтировок, монтажа сценографии полетели. Отчасти по вине завода, который взялся изготовить всю механику вместе с электроникой, но у них не хватило времени.
Очевидно, у машинно-декорационного цеха и постановочных служб была своя правда, но что делать? Не режиссер и не художник определяли сроки. Если бы постановочная часть заявила, что изготовление такой декорации в отведенные сроки она не может взять на себя, возможно, и сроки были бы изменены.
