Я прилетел, и, по-моему, все документы эти еще оформлялись. 12-го папу в Москву привезли. Мы с Ленькой Ярмольником получали в Шереметьеве. Леню везде все знают, он там быстро все, что нужно, оформил. Хорошо помню, что я 5-го числа видел папу, и еще врач сказал, что хорошо прошла операция. Почему он сказал, что еще три месяца? Может, я путаю что-то? Просто, видимо, три месяца необходимы были для полного (насколько это возможно) восстановления.
А 13-го апреля – похороны…»
Как и у всех, кто часто ездит, у Давида накануне поездки в Боготу шел привычный – неизбежный – процесс накопления послеприездных дел, всегда заставлявший надолго уезжавшего человека хвататься за ручку и блокнот – записать, чтобы ничего не забыть и накануне отъезда непременно о делах этих переговорить.
После выставки Давид собирался ехать в Киев. В оперном театре он планировал – с Адольфом Шапиро – заняться подготовкой посвящения годовщине трагедии Бабьего Яра, о котором он впервые узнал после выступления на этом месте Виктора Платоновича Некрасова. Надо было успеть сделать это к 27 сентября, к премьере.
«Есть, – говорит Шапиро, – на Большой Ордынке особняк, через решетку которого москвичи могут видеть работу Эрнста Неизвестного, выполненную по заказу хозяина дома. Как-то он, хозяин, позвал и предложил сделать в Киевском оперном театре спектакль-вечер, посвященный событиям в Бабьем Яре. Мы с Давидом сочинили, как это сотворить. Собрать лучших музыкантов мира и поэтов, обожженных темой, а актеров – двое: украинский – Богдан Ступка и израильский – Шмулик Ацмон (с ним, свободно говорящим на русском, польском, немецком, идише, венгерском, английском, иврите, узбекском и других языках, мне довелось репетировать в Израиле).
Ступка и Ацмон немедля согласились, а всемирно известные дирижеры и музыканты стали менять графики давно запланированных гастролей».
Это должен был быть спектакль о величайшей трагедии, о тысячах убитых при молчании мира.
«При всей публицистичности темы, – говорит Адольф Шапиро, – мы хотели избежать пафоса, отдающего фальшью… Лучшие дирижеры, музыканты, поэты, читающие свои стихи. Хоры, на пюпитрах свечи, зажигаемые музыкантами… Давид предложил, чтобы в какой-то момент действия музыканты надели на фраки желтые звезды. Так мыслил еврей и русский интеллигент Боровский».
Давид прикипел к этой работе. Киев, театр, с которым он сотрудничал в киевские годы. Они с Шапиро вспоминали Виктора Платоновича Некрасова, в свое время пострадавшего за упоминание о Бабьем Яре на литературном собрании, с новым удивлением знакомились с долго скрываемыми фактами и деталями трагедии.
Все это – несмотря на то, что в самом начале возникли трения с инициатором идеи. На вопрос Шапиро, как будет отражено самое разнообразное поведение местного населения? – последовал резкий ответ: «Никак!» При этом, по его распоряжению, Боровского и Шапиро снабдили многими материалами, среди них пленки с празднованием дня освобождения Освенцима, и в них заказчик принимал деятельное участие.
Смотря пленки, Давид вдруг спросил Шапиро: «Помнишь мой “Эшелон” во МХАТе?» Показал эскиз: «Смотри!» Соавтор подпрыгнул. Все, что в Польше делал модный гламурно-попсовый московский художник, было содрано у Боровского. «Давид, ты должен подать в суд!» – «Нет, к чему? Лишь бы он не называл меня своим учителем».
«Как-то вечером, – рассказывает Адольф Шапиро, – позвонил Боровский. По голосу было ясно – с чем-то серьезным. «Знаешь, мы не должны брать деньги за эту работу. Ты согласен?» Разумеется, ответил «да». И, чтобы не расстраивать его, не сказал о том, что я в тот же день слышал от хозяина особняка: «Для меня это бизнес». Имя его не называю по одной причине: достойно забвения.
Наш последний разговор с Давидом состоялся за день до его отлета в Колумбию. Он просил на 16-е или 17 апреля заказать билеты в Киев для встречи с работниками театра.
Я возразил – надо отдохнуть после Колумбии, я там бывал, сказал что-то о высокогорье, кислородных приборах за кулисами в театрах и т. д. Он ответил: “Пару дней хватит. Бери на 16-е или 17-е”.
У меня сложные отношения с датами (заполняя анкету, с удивлением обнаруживаю, что по несколько лет сидел в одном классе), но!.. 16-е или 17 апреля – время нашей несостоявшейся поездки в Киев отлично запомнил. Навсегда».
Накануне отъезда в Боготу Давид позвонил Виктору Березкину, и они договорились по возвращении художника приступить к работе. Незадолго до этого условились время от времени встречаться, вспоминать каждую работу Боровского – одну за другой.
«Без пропусков, – рассказывал Виктор Иосифович о задуманном. – Хотелось услышать, зафиксировать рассказы художника не только о том, что предстало перед зрителями, но и о процессе создания сценографического решения. О рождении замысла. О его истории, мотивах. О вариантах, которых у Боровского всегда было много, причем не менее содержательных, нежели итоговый. О проблемах воплощения и реализации сценографического решения режиссерами».
