Макетные столики, стульчики, лесенки становились игрушками для маленького Саши. В магазинах такого не было. В киевских магазинах той поры вообще было скудновато с игрушками. Давид привозил из Москвы любимую Сашину кукурузу в банках и фабричных оловянных солдатиков.
Давид дружил с Сергеем Параджановым. Они жили в соседних домах. Встречались. Гуляли по бульвару Шевченко.
На велосипеде Саша, двухколесном, научился, можно сказать, ездить «под присмотром» Параджанова. Параджанов часто приходил во двор дома, где жили Боровские, благо – рядом. Кататься Саша уже мог, но не мог сам стартовать и останавливаться.
«И вот, – рассказывает Саша, – очередная учеба. Папа меня сажает, я делаю круг, потом второй, а когда пошел на третий круг, они с Параджановым за разговорами скрылись за домом. И где-то после восьмого круга я понял, что “нету папы”. И сам как-то на бок упал. И, видно, понял, что надо делать, сообразил, но все равно упал. Сидел и ждал папу. Чтобы он меня опять “запустил”. Папы не было. И я поехал сам».
Давид ежедневно наблюдал за маленьким сыном. Подмечал главным образом не столько способности, сколько отношение к делу. «Следил, – вспоминает Александр Боровский, – получаю ли я удовольствие от того, что сам что-то склеил или нарисовал».
При переезде в Москву некоторые сложности у Боровских возникли только с Сашей, который учился в киевской художественной школе и уезжать из Киева не хотел. Давид знал, что Саша обожал Чарли Чаплина и Чаплиным его «купил». В Киеве посмотреть Чаплина – событие было: не найти! А в Москве Давид сыну буднично: «А ты знаешь, тут показывают Чаплина месяцами, и у тебя абонемент будет, я куплю. В кинотеатр “Иллюзион”, а он недалеко от дома. Будешь сам ходить и возвращаться».
Так что переехал Саша благодаря Чаплину. Он до сих пор помнит, как вечерами возвращался домой: «Страшно. По Воронцовской улице. Это сейчас она красивая, а тогда – развалины. Я ходил вечерами. Когда туда шел, еще ничего, а обратно – трясся. Темно. Один раз ко мне вышел мужичок подозрительный: “Пацаненок, не подскажешь, который час?” У меня часы были. Я говорю: “Щас!”, и как рванул, только в подъезде пришел в себя».
Первую неделю в Москве Саша не мог толком заснуть. В Киеве Боровские жили на четвертом этаже, рядом – трамвайное кольцо. И треск трамваев убаюкивал. А здесь – пятнадцатый этаж, окно на Москву-реку выходит. И тишина мертвая. Машин тогда особо не было. Корабли не гудели. И трамвайчиков не слышно…
Возникли сложности с переводом из одной художественной школы – киевской, имени Т. Г. Шевченко, – в другую, московскую, имени В. И. Сурикова. Переводом занялась Марина, и ей сказали: пусть поступает. «Как поступает?» – удивилась Марина. «Очень просто, – ответили ей, – пусть сдает экзамены».
И Марина добилась справедливости. И много лет гордилась тем, что без помощи Давида доказала, что это перевод, а не поступление.
Суриковскую школу Александр Боровский не окончил. В десятом классе у него во всех четвертях по всем предметам были только пятерки и четверки. И по общеобразовательным предметам, и по специальным (живопись, композиция, рисунок, наброски…).
И вдруг в четверти он выставляет, как всегда, свои работы, и ему ставят все двойки. И исключают из школы. Марина – в обмороке. А Давид… Он всегда говорил, что человек может получить двойку, если ничего не сделал. Если он хоть что-то сделал, то двойки быть не может. И, естественно, узнав об оценках Саши, Давид позвонил в школу. И сказал: «Завтра я приду в школу с тремя или четырьмя народными художниками СССР, и у меня к вам большая просьба объяснить нам, почему работы Саши заслуживают двойки». Часа через четыре ему перезвонили и сказали, что вышла ошибка и Саша восстановлен.
Давид позвонил сначала Марине, успокоил ее, а потом нашел Сашу. Саша, не зная еще про восстановление, пришел к отцу в мастерскую, и Давид обо всем ему рассказал.
«История эта, – вспоминает Саша, – сильно папу зацепила. Мы сидели в его мастерской в театре вдвоем. И он сказал: “Ты восстановлен и можешь идти заниматься, но это твое право – возвращаться туда или нет”. И я ответил, что не хочу туда возвращаться». И – не вернулся. Одиннадцатый класс оканчивал в школе рабочей молодежи.
