Речь, словом, шла о создании летописи творчества Давида Львовича. Виктор Иосифович не стал говорить Боровскому о намерении рассмотреть его творчество как центральное явление «современной мировой сценографии» и – тем более – о его «единственности». Березкину хорошо была известна исключительная скромность и его щепетильность в подобных вопросах. Он помнил, как Давид Львович, получив книгу «Искусство сценографии мирового театра. Мастера XVI–XX вв.», где Боровский был единственным из современных российских художников, в этой работе представленным (и очерк о нем занимал самое большое место), сказал: «Мне, конечно, лестно, но как-то неловко».
Начало совместного труда Боровского с Березкиным над летописью откладывалось из-за постоянной занятости Давида Львовича: работы у него в пятидесятый его театральный сезон тогда следовали одна за другой: «Затмение» в Ленкоме, «Король Лир» у Додина в МДТ, «Под кроватью» у Левитина в театре «Эрмитаж», моноспектакль Александра Филиппенко «Один день Ивана Денисовича», «Евгений Онегин» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, «Дон Кихот, 1938 год» с Михаилом Резниковичем в Театре имени Леси Украинки. Премьеры «Онегина» и «Дон Кихота» состоялись уже после смерти Давида.
Последней премьерой своего спектакля, спектакля, который он видел, стал для Давида «Король Лир» в Санкт-Петербурге в театре Льва Додина. 17 марта 2006 года. Между первой – «Ложь на длинных ногах» в Киеве, состоявшейся 7 мая 1956 года, – и «Лиром» прошло без малого 50 лет, а если точнее, то – 18 213 дней.
Александру Тителю Давид позвонил за два дня до отъезда в Боготу:
«Александр Борисович… Ярошенко приглашает смотреть колонну… Я думаю, давайте уже по приезде. Я вернусь, и мы спокойно поглядим. Согласны? Не хочется в спешке…» – «Конечно, Давид Львович! Звоните сразу, как вернетесь, я пристроюсь к вашему времени (речь шла об изготовлении колонны для будущего «Евгения Онегина». –
Это был последний разговор создателей «Евгения Онегина».
«Хорошей вам Колумбии», – сказал Александр Титель.
«Да ну ее к черту… Вы знаете, столько возни с этой выставкой…»
Никакого предостерегающего предчувствия у Давида перед поездкой в Боготу не было, о мере риска, о котором его предупреждали все, наверное, кто узнавал о предстоящем вылете в Колумбию, он если и задумывался, то ненадолго («А чай будешь?» – это после обсуждения с Сашей, кому в такую даль да еще с таким климатом можно лететь, а кому нельзя…), и о том, что может не вернуться обратно, никому не говорил, потому что такой исход и в мыслях не держал.
Перед поездкой Давид Боровский вычитал гранки «Убегающего пространства», очень хотел подержать книгу в руках, собирался побывать 15 апреля в «Современнике» на пятидесятилетии театра (из «Современника» Давиду в Боготу звонили постоянно, напоминая о юбилее), написание названия которого – коричневой краской на белом – Боровский и придумал, оно теперь на здании и на афишах; в котором сделал одиннадцать спектаклей; который приютил его в дни, когда пришлось уйти из «Таганки».
…На мхатовской сцене лежал человек с древним царским именем Давид, похожий на Леонардо да Винчи на автопортрете, с его морщинами и широким лбом. Леонардо нашего театра.
«Когда, наконец, дрогнул шехтелевский занавес в начале “Вишневого сада” в МХТ, я, – вспоминал Александр Титель, – вздохнул вместе с ним; потому что дрогнул он как-то не так… И в следующую секунду не раздвинулся по традиции в стороны, а распахнулся в глубину, открыв пустую затемненную сцену и всю столетнюю жизнь – историю Московского художественного театра – “Вишневого сада” нашей культуры от Станиславского до Ефремова. Теперь вот до Боровского».
«Тихо звучала подобающая моменту музыка, тусклый свет еле сочился из шехтелевских светильников, – записал Анатолий Смелянский. – Давид лежал посреди сцены в декорации, придуманной им для “Вишневого сада” – занавес с “Чайкой” распахнулся по диагонали и образовал как бы стены дома, в который должна была возвратиться Раневская.
Я тупо смотрел на разрезанный мхатовский занавес, а в оглушенном мозгу все время крутился рассказ про спектакль в Праге, в котором тень будущего входила в сюжет чеховской пьесы. Его поразило изобретение. Невольно он повторил его, придумав заблаговременно пространство для своих похорон…»
Давид по отношению к Саше никогда не был «детсадовской воспитательницей», рассказывающей, «что такое хорошо, что такое плохо», поучающей, как себя вести, что нужно делать. «Эту функцию, – рассказывает Александр Боровский, – брала на себя мама (уж не знаю, насколько ей удавалось это делать). А папа… Театральный художник, он ведь как ребенок: целыми днями переставляет миниатюрные стульчики, столики, “играет” с макетами. И папины “игрушки” не могли, конечно же, не привлекать моего внимания».
