В рамках кажущегося “бардака”, будто бы бессистемного завала – на полу, столах, стульях, кресле – порядок работ, зафиксированный Давидом на каждодневно меняющихся специальных листочках, прикрепленных над столом, соблюдался неукоснительно, с немецкой пунктуальностью. Редкостное сочетание хаоса художественного творчества с железной самодисциплиной. Степень “организации” хаоса, заполняющего пространство мастерской годами, когда все заставлено и нагромождено, такова, однако, что Боровский признавался, что иногда ему самому не удавалось найти что-то, в сей момент понадобившееся, и потому приходилось делать заново. Но это – в редчайших случаях. У Давида все в мастерской было подчинено сегодняшней работе, требовавшей порядка: каждая касающаяся “текущего” спектакля вещь всегда перед глазами, в зоне видимости и досягаемости.
Была и “холодная мастерская”, в которой, когда Боровский показывал макет “Игрока” Александру Тителю и Геннадию Рождественскому, они сидели в дубленках при температуре +1: повсюду иней, масляные обогреватели из-за невысокого напряжения не грели.
Когда Давид рассказал мне в начале июля 2003 года о том, что из мастерской на Верхней Радищевской его, мягко говоря, попросили, я сказал ему: “А ты бы, когда Госпремию вручали, пожаловался Путину, и не было бы никаких проблем”. Давид ответил: “Да неудобно было. Сейчас же времена другие. Это в советские позвонили бы и все” – “И сейчас позвонили бы. Они же из тех времен все. И звонить не разучились. И правильно реагировать на подобные звонки – тоже” – “Надо нам было десять лет назад приватизировать. А у нас не хватило…” Чего у них не хватило, Давид уточнять не стал, но добавил: “Художники”…
С людьми, положившими на мастерскую глаз и залившими ее сверху горячей водой (приходилось сушить намокшие книги, альбомы, ватманские листы, разглаживать уцелевшие страницы утюгом…), залившими, судя по всему, специально, чтобы художники-постояльцы включили “скорость” и “исчезли” с понадобившейся новым русским территории, пытался разговаривать Леонид Ярмольник – Давид позвонил ему, как последней своей надежде. Ярмольник, прекрасный артист, огромной души человек, помогавший, не афишируя благие дела, очень многим актерам, людям театра, оказавшимся в беде, в непростой ситуации (“Он мне помогал, когда я подыхал”, – говорил Леонид Филатов), разъяснял недоумкам, кто такой Давид Боровский. Бесполезно. Ничего нельзя было поделать. Дом уже купил банк, и Давиду и работавшим там вместе с ним Ольге Твардовской и Владимиру Макушенко дали короткий срок для того, чтобы все из помещения вывезти (вот только заливать-то было зачем?..)
Боровского тогда накрыла “отчаянная тоска переезда”. Так он говорил о возникшей ситуации: “Хлам… Бумаги, книги, журналы, планшеты, старые макеты. Все оставить? Взять Романова в роли Феди Протасова, Вику Некрасова, Фолкнера на своем ранчо, Костю Ершова, Володю Высоцкого, еще вырезать из журнала бородатого Леню Ярмольника (речь о фотографиях. –
В сложившейся ситуации Союз художников – по закону (есть такая графа, что если из мастерской выселяют или дом, в котором она расположена, сносят, должен предоставить равноценную площадь в том же районе. Давид с Сашей ездили. В одном из предложенных помещений – Союзом художников предложенных! – прежде была бойлерная. Посреди комнаты большая труба. Нужно было либо подлезать под нее, либо переползать через нее.
Леонид Ярмольник пробился на прием к мэру Москвы Юрию Лужкову. Вот с того-то момента и ведет свое начало нынешний Музей-мастерская Давида Боровского в Большом Афанасьевском переулке… Саша тогда подключил ремонтников, в мастерской постелили пол, сделали туалет, покрасили стены…
Вместе с Давидом, как и прежде (он их вновь приютил), работали Ольга Твардовская и Владимир Макушенко. После того как не стало Макушенко и возник вопрос с музеем, Ольга Твардовская, естественно, сказала, что она ни на что не претендует.
Одной из первых выставок, организованных в Музее-мастерской Давида Боровского, – выставка работ Твардовской и Макушенко.
Евгений Каменькович, Юрий Борисов, Александр Боровский – «дети Театра Леси Украинки» – в Москве общались и помогали друг другу, когда возникала необходимость.
Юра Борисов рассказывал, как он звонил Саше:
«– Саша, нужен макет! Только это будет не драма, а опера. Я ведь на музыкальной режиссуре учусь…
– Это неважно. А как называется?
– “Травиата” Верди. Понимаешь, это курсовая работа, а не спектакль. И, конечно, бесплатно.
– Поскорей приезжай. Надо все обсудить.
Мы работали так, будто ставили настоящий спектакль. И появились на свет пять “идеальных” макетов Боровского-младшего с “идеальным” видением (или слышанием?) “Травиаты”, “Свадьбы Фигаро”, “Шинели”, “Мавры” и “Макбета”. Идеальных в том смысле, что нам никто не мог помешать – ни дирижер, ни завпост.
