«Прочитав “Правду”, – рассказывал Боровский Минкину, – мы с Любимовым оторопели, но особого значения не придали, не подумали, что последуют санкции. Не поняли, что статья в “Правде” – это не просто так. Что набрал силу механизм. Подумаешь, мнение дирижера – противно, конечно, но ведь чистейшая глупость. Храмы взрывали и – ничего, никто не беспокоился. А тут написано так, будто мы единственный экземпляр партитуры решили сжечь. Глупость. Единственное, что было страшно, – оскорбление Шнитке. Рождественский – крупнейший дирижер, Любимову и мне – плевать. Шнитке же гораздо менее защищен».
В день публикации письма Жюрайтиса Боровский должен был встретиться по делам – они обсуждали новую постановку во МХАТе— с Олегом Ефремовым. Давид приехал к Ефремову в театр. На столе у главного режиссера – «Правда». Боровский точно предположил, что Ефремов, побелевший, ходивший, не присев ни на минуту, по кабинету, «сразу понял, что к чему. Его опыт говорил, что тут дело совсем не в “Пиковой даме”. Ефремов поинтересовался у Боровского, знаком ли тот с Шнитке. Знаком. “А он, – спросил Ефремов, – согласится написать музыку к ‘Утиной охоте?’ ” Давай ему позвоним, давай телефон… Альфред Гарриевич, это Ефремов говорит…» «Так, – рассказывал Боровский, – Шнитке стал автором музыки к мхатовскому спектаклю в тот же день, как нас “Правда” разнесла».
У Боровского во время разговора Ефремова со Шнитке «от волнения сжалось горло». Этот звонок он назвал «поступком». «Поступок» – исключительно важная для Боровского характеристика человека.
Потом подвергшихся разносу в «Правде» вызвали в Министерство культуры. Принимали три зама Демичева – Барабаш, Попов, Кухарский и некто Куржиямский – музыкальное начальство. Четверо «гостей» чинно, благородно объясняли этим людям, чего они хотят. Сидят, представьте, Рождественский, Любимов, Шнитке, Боровский и в доступной для начальства форме пытаются растолковать, что хотят вернуться к Пушкину… что Мериме… что клавесин… что нет криминала… Примеры приводили: «Жизнь за царя», «Кармен-сюита»… И все еще были уверены, что их пожурят, скажут: ну, вы там не очень-то! – и тем дело кончится. Ведь «Гранд-Опера» – не шутейное дело, там уже декорации готовят, миллионы вбуханы…
«А ведь было, – говорил Давид, – нам, дуракам, знамение! Мы с Любимовым приехали на улицу Куйбышева к Минкульту, вылезаем, а к нам здоровенный гаишник. Видно, Любимов плохо поставил машину. И только началось разбирательство, как вдруг гаишник нас бросает, бежит в свою будку и замирает. А мимо медленно скользит огромная черная машина, и мы видим за стеклом острый профиль – Суслов! Господи! Такой вялый, злой взгляд. “Старуха!!!” – нас так и передернуло. Переглянулись мы, вспомнили эпиграф…» И как его – «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность» – не вспомнить в такой ситуации?..
Тогда, выходя на свежий воздух после аудиенции с тремя «культурными» замами Демичева, Давид мрачно пошутил: «Наша дама бита». «Только художникам, – заметил Минкин, – небо посылает такие потрясающие ассоциации. Кому еще главный идеолог страны явится в образе мертвой старухи из “Пиковой дамы”».
Процитированная выше статья «В защиту “Пиковой дамы”» была опубликована под рубрикой «Письмо в “Правду”». Будто бы Жюрайтис, донельзя возмущенный «готовившейся чудовищной акцией», отправил письмо в орган ЦК КПСС, которое немедленно опубликовали. В тексте, подписанном с привычным для советских времен перечислением званий и регалий – народный артист РСФСР, дирижер Большого театра СССР, лауреат Государственной премии СССР, – прозвучала не только откровенная чушь, вроде «крестового похода на то, что нам свято», «американизированного мюзикла», «мелких интересиках дешевой заграничной рекламы», но и неприкрытая злоба по отношению к выдающимся людям искусства – Юрию Любимову и Геннадию Рождественскому («некоторые деятели от искусства»), Альфреду Шнитке («композиторишка»).
Но!.. В своем письме Жюрайтис не называет ни одного имени, ни одной фамилии. А для того чтобы читатели поняли, о ком идет речь, газета подверстала к письму «справку», в которой и перечислила всех «героев» публикации (кроме Давида Боровского).
