В каких только одеждах Давид потом не видел главных героев оперы «Борис Годунов». Однажды он оказался в зале, в котором Бориса пел бас в тройке. «Поскольку, – рассказывал Боровский, – он был из Украины, то внешне очень походил на второго секретаря Харьковского обкома КПСС. Я не мог на это смотреть».
А тогда, в Милане, возникла идея («Как-то так случайно», – говорил Давид). На нее Боровского натолкнул пушкинский Пимен, «который в келье, в никому не известном Чудовом монастыре – монахом в нем был Гришка Отрепьев, – изо дня в день, из года в год пишет российскую историю». Как шекспировскую хронику. Хронику Смутного времени. «Получилось, – говорил Давид, – что это рассказ монахов. Что вот эту рукопись разобрали монахи, и через них мы узнаём об историческом времени. И таким образом быстро решилась проблема. Все были одеты в черные рясы с клобуками: и основные персонажи, и Шуйский, и даже царь Борис. Это объединило всех действующих лиц».
Боровский, изучая костюмы XVI века, убедился, насколько на быт и на одежду россиян повлияло татаро-монгольское иго. Телогрейку он называл «укороченным стеганым среднеазиатским или татарским халатом». В Оружейной палате Давид видел кафтан Бориса Годунова – в чистом виде татарский: стеганый, темно-красный.
«На радость Боровскому, – говорил Любимов, – оформления в спектакле вообще не будет. Он говорит: “Наконец-то кардинальное решение. Надо, чтобы каждый подумал, во что одеться…”».
Боровский считал, что любую из классических пьес можно играть в пустом пространстве, вот только актеров нельзя не одеть. И дело, по его мнению, не в декорации, которая будет окружать артистов, а в одежде. Он хотел одеть всех в халаты и телогрейки. Юрий Петрович воспротивился, его идеей был «карнавальный» вариант, при котором персонажи одеты по принципу «кто во что горазд»: в ходы пошли тулуп, джинсы, шинели, кожаное пальто, балетная пачка, фрак и даже тельняшка на Самозванце, вызвавшая, как уже упоминалось, обвинение в пародии на Андропова, то ли учившегося в мореходном училище, то ли служившего когда-то моряком, но на момент появления спектакля только-только заменившего Брежнева на посту генерального секретаря ЦК КПСС. В халат был одет только Борис Годунов. Да и то не на протяжении всего спектакля.
Тщательный контроль со стороны властей подвигал театральный народ к поискам все более изощренных языковых (и костюмных) ухищрений. И убеждать при этом приемную комиссию – того же «Бориса Годунова», – что текст-то – Пушкина, ни одной запятой не изменено. Но когда комиссия видит произносящего со сцены этот текст актера в кожаном пальто при бородке «а ля Дзержинский», Пушкину она не верит.
И обращение Годунова-Губенко, появившегося на сцене в обычном костюме чиновника, при галстуке, стеганый халат остался за кулисами, не к партнерам по спектаклю, сгрудившимся неподалеку, а к зрителям – после появления на престоле нового царя: «Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!»
Давид Боровский поначалу не без скептицизма относился к идее постановки на «Таганке» «Бориса Годунова». Он знал о неудавшихся – по разным причинам – попытках поставить драматический спектакль по этому произведению Пушкина. Ни у кого ничего путного не вышло.
Так и не удалось узнать, получилось бы или же нет у Всеволода Мейерхольда, репетиции в 1937 году завершившего, но затем внезапно был закрыт его театр, а самого режиссера арестовали и расстреляли.
Но потом работа захватила Давида.
«В 1982 году Юрий Любимов, – говорил Константин Рудницкий, – довел работу над “Борисом Годуновым” до генеральной репетиции. Трагедия впервые предстала на театральной сцене во всей своей захватывающей динамике, в грозном напряжении распаленных страстей, в несравненной красоте звучания пушкинского стиха. Но от генеральной репетиции до премьеры прошло почти шесть лет.
Тогда мне все же казалось, что не осмелятся прикрыть “Бориса Годунова”. Я ошибся: чиновники, как обычно, перекладывая ответственность друг на друга, все-таки изловчились сорвать премьеру. Только в мае 1988 года Любимов приехал в Москву и десять дней кряду заново репетировал “Годунова”. Ах, какие это были репетиции! С каким подъемом духа работали актеры! Ни минуты не сомневаюсь: рано или поздно записи этих репетиций войдут в учебники режиссерского искусства.
Ибо – вот главное! – если прежде “Таганка” радовала нас гневной запальчивостью протеста против сытного бахвальства, против слащавой фальши словоблудия, безбоязненной готовностью говорить горькую правду о прошлом и настоящем, то ныне, когда эта правда у всех на устах, Любимов меняет курс. Не уходя от правды, он добивается красоты, эстетического совершенства сценического действия. В новых условиях гласности взволновать и покорить публику способно лишь утонченное, духовно насыщенное искусство».
