В чём тут дело? Скорее всего, в том, что на дворе стоял 1936 год, а не тридцать седьмой и не тридцать восьмой. Ещё только-только начал раскручиваться маховик репрессий.
А может, искренняя, горячая вера Ниссона в рабочее дело убедила следователей, что Ниссон не вражина, не контра.
А возможно, понравился чекистам ершистый гордый небольшой человечек с сильным характером и горящими глазами, которого ломали и не сломали?
О пережитом Ниссон написал О. В. Куусинену 19 января 1954 года. На пяти страницах то и дело горестные вопросы: «За что? Почему мне, верному коммунисту-интернационалисту, выпала такая доля? Куда смотрел „Коминтерн“?»
А вот отрывок из большого письма-исповеди, посланного в Кремль в августе 1955 года Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущёву:
«Описать мне все „чудеса“, творимые следователем, мне очень тяжело. Хочется мне только одно Вам рассказать — я тогда плакал и смеялся.
Тов. Хрущёв, я плакал потому, что меня тогда били без всяких оснований в моём пролетарском отечестве, в моей социалистической стране и именем моей пролетарской власти, что боль этих ударов обладает громадной силой, что вряд ли бы другой на моём месте мог бы сдержать слёзы, которые градом текли из глубины души.
Я смеялся потому, что я не знаю и не чувствую за собой малейшей вины перед моим социалистическим государством. Я верил в партийную, революционную справедливость…»
Казалось бы, вот уже и конец этого печального рассказа. Но нет. Судьба подарила Ниссону нечаянную радость, она словно старалась смягчить горечь его сломленной жизни. Нашлась его жена Мария Степановна! Нашлась невероятным образом.
— 12 декабря 1963 года, — рассказывал мне Иосиф Исаакович, — я выступал в кинотеатре «Победа», выступал с небольшой лекцией как общественный инструктор по оборонной работе. Ну, представили меня, назвали фамилию, имя и отчество. Сделал я доклад, собираю бумаги в портфель, как говорится. Подходит девушка, спрашивает, есть ли у меня жена. Я шутливо отвечаю, что я холостяк.
— И всё же, у вас была жена? — спрашивает девушка.
— Была, но она давно умерла.
— А как её звали?
— Мария Степановна, — отвечаю я.
— Лебедева?
— Да, Лебедева.
— Она жива! — кричит девушка. — Я её племянница. Тётя живёт с дочерью в Сибири. С вашей дочерью.
У меня всё поплыло перед глазами. Мы почти бегом пошли к этой девушке. Я схватил адрес. Тут же вечером дал телеграмму в Сибирь: «Я живой. Приезжайте. Жду».
Потом были письма, телефонные переговоры. Приехали. Я гляжу и не узнаю мою дорогую Машу. Измученная, постаревшая, больная. Дочь взрослая, такая же, как я, миниатюрная. Двадцать восемь лет прошло!
Первые дни мы не могли наговориться, а потом пошли, как говорится, суровые будни. Началась жизнь, но не такая, как я взлелеял в мечтах. С каждым днём чувствовал, что они мне словно чужие. Жена не выросла духовно, книг не читает, политикой нашего государства и международного рабочего движения не интересуется. Она так и осталась продавщицей. У дочери оказались дурные привычки. Ночами я думал — кто виноват и что делать? Виноваты не они. Чему Маша могла научиться в лагере? А дочь без отца, да ещё в ссылке, разве могла получить высшее образование? Виноват я! Из-за меня ведь забрали и осудили Машу. Я всему виной. Моя биография виновата. Мне нужно просить у них прощения. Встать на колени и со слезами, с крупными слезами каяться.
Но ведь и я не виновен! Я всего себя отдал стране Советов. И не жалею! Кстати, у меня ещё были силы после армии, но меня не пускали к власти, к юриспруденции, сдерживали. Смешное дело, Ниссон — председатель Карельского общества филателистов…
Иосиф Исаакович Ниссон умер как-то тихо и незаметно. Его уникальную коллекцию продали сразу.
В начале 1973 года в нашу побратимскую Республику Коми выезжала делегация Карелии, в которую были включены и мы с кинооператором Виктором Яроцким. Мы повидали Воркуту, Сыктывкар, нам показывали лесопромышленный комплекс, угольные шахты, нефтяные промыслы.
Нефтяной столицей Республики Коми считается город Ухта. И вот там была у меня встреча с интереснейшим человеком — профессором Кремсом, которого можно назвать патриархом нефтяного дела Севера.
