И вот я в поезде. Еду на Украину. Тёплая встреча в Злынке, долгая беседа в сельсовете. Меня о чём-то спрашивают, а мне хочется поскорее повидать эту самую Ульяну. Наконец мы у неё в хате. Нет, это не хата. Даже не мазанка. Это какой-то старый курятник, сарай, да и только. Одна комнатка, окно просело до земли, именно около него сапожничал Николай. Старая кровать, над ней на стене фотография молодой Ульяны, красивой, полногрудой. А теперь передо мной сидела печальная, согбенная, старая женщина с чёрными натруженными руками, в старенькой кофте. Рядом кормила кашей девочку Ефросинья — дочь Николая Ригачина. Маленькую девочку зовут Таня. Это внучка нашего Героя.
Ехал я к ним через Ленинград, купил там авоську апельсинов, положил их на стол, а они, не ведая, что это за чудо такое, стали грызть апельсины, кривиться и плевать.
Ульяна рассказала мне, как лечила травами и настоями Николая, как он «вылюднел», поправился, как стал сапожничать, как они искали и не нашли партизан в своём голом, безлесном крае.
Затем Ульяна Фёдоровна повела меня к тем, кто вернулся с войны, кто был призван вместе с Николаем в один полк, в одну роту, даже в один взвод.
Первым делом пошли к Ивану Сергеевичу Ярышу, он заведовал животноводческой фермой в колхозе. Вот у него дом как дом, кирпичный, четырёхкомнатный. Ещё, правда, не всё доделано, и хозяина мы застали с ножовкой в руке среди груды досок. Ярыш тоже бежал из немецкого плена вместе с Николаем, вместе прятались от полицаев, хоронились в погребах, в ямах, вместе пошли на призывной пункт, вместе проходили проверку весной 1944 года.
Потом завернули к плотнику Григорию Никифоровичу Колеснику, с ним Ригачин служил в одном разведвзводе, с ним оказался рядом в том смертельном бою, когда на центральной площади Крайцбурга полку не давал подняться немецкий пулемёт, строчивший из подвальных окон старого бюргерского дома, и на который упал своим сердцем Николай Иванович Ригачин. Колесников минута за минутой рассказал мне о ходе боя, о последних словах Ригачина.
Вернулся я в Петрозаводск, и тут вторая удача — пришло толстое письмо из Риги от командира полка Ерёмина.
«Крайцбург я решил брать сходу, ворваться в него „на пятках“ врага. После артподготовки пошли на штурм. Ворвались в город: вокруг убитые немцы, покорёженная техника. В ходе боя в центре города мы были остановлены сильным пулемётным огнем, который немцы вели из подвала углового двухэтажного дома.
Когда я выбежал к старинным воротам у площади, то увидел вдалеке трёх солдат, прижавшихся к стене дома. Чёрные подвальные окна были хорошо видны в бинокль. Вдруг один из солдат бросился к амбразуре, упал на неё. Пулемёт замолк. Полк продолжал наступать.
Бой за город шёл целый день, проходил он в бешеном темпе и был очень суров. Но я как командир полка всё своё внимание сосредоточил на том, чтобы мои батальоны, мои бойцы двигались вперёд и только вперёд. Позже мне назвали фамилию бойца — Ригачин. Я её запомнил, фамилия нечастая, крестьянская, видимо, от слова „рига“. Может, прапрадед Николая в риге родился.
После взятия Крайцбурга мы составили реляцию, представление на Ригачина передали вверх по команде. Были у нас сомнения, ведь Ригачин побывал в плену. Но нами, к счастью, командовали умные начальники: командир 32-го корпуса Родимцев, командующий 5-й армией Жадов.
Через месяц вышел указ — Ригачину посмертно присвоили звание Героя Советского Союза».
Я стал переписываться с Ерёминым. Может ли быть дружба по письмам? Может! Я чувствовал, что с каждым письмом Владимир Андрианович Ерёмин становился мне всё ближе, роднее. Так длилось несколько лет.
