В Ополе прошло большое совещание о том, как и чем мы отметим эту светлую дату. Выступали журналисты газет, местного журнала, радио, а я сказал, что думаю сделать телевизионный фильм о Николае Ригачине. Мою идею горячо поддержал первый секретарь Опольского обкома коммунистической партии Павел Вояс. Но, самое главное, прочитав твой очерк, товарищ Вояс написал в Карелию и пригласил приехать на эти торжественные дни в Ключборк близких родственников Николая Ригачина. Письмо это я снял крупным планом, и с него начинается мой фильм.
И вот в январе мы встречаем дорогую гостью — сестру Николая — Наталью Ивановну Максимову, медсестру из деревни Великая Губа. Ты видишь, как я всё помню, — говорит, улыбаясь, Кароль. — Каждый шаг Натальи Ивановны — это волнующий кинокадр для меня. Цветы, слёзы, объятия. И это везде, куда бы её ни приглашали — в школе, в училище, на заводе.
21 января 1965 года тысячи жителей Ключборка собрались на большой митинг. На доме с тем самым подвальным окном, откуда бил немецкий пулемёт и где погиб Коля Ригачин, открыли мемориальную доску.
У памятника советским солдатам, на площади, выросла гора живых цветов.
И всё это я снимал на камеру. Когда я просмотрел отснятый материал, я только тогда ощутил всё богатство, которым располагаю.
Через два дня выпал снежок, и мы приступили к важной съёмке — к реконструкции подвига. Мы не делали инсценировок боя. Мне могли дать солдат, я мог пригласить актёров. Просто моя камера стала Ригачиным, она, как и он когда-то, бежала по улице, замерла, наконец выскочила на площадь. Брусчатка, брусчатка. Вот и это страшное окно старинного крепкого дома. Николай ползёт. Вот уже осталось пятьдесят метров, тридцать. Николай поднялся, побежал к амбразуре…
Солнце зашло за деревья, наступил вечер, но мы не могли угомониться. Я рассказывал о красотах Заонежья, где родился Ригачин, об Украине, где больного Ригачина приютила и выходила простая крестьянка после его побега из плена. Рассказал о том, как в Злынке я нашёл однополчан Ригачина, которые видели его мгновенную смерть. Кароль чертил в моей записной книжке подробный план центра Ключборка, вспоминал, как он побывал в подвале того старинного дома, увидел в оконце площадь, и его кинокамера как бы стала немецким пулемётом. А вокруг нас сидели люди и слушали — поляки, чехи, русские, венгры.
— Потом фильм о подвиге Ригачина пошёл по телевидению. Его увидела вся Польша. Каждый день мы получали письма. Много хороших слов было в тех письмах…
Кароль умолк. Пожилая полька, известная писательница Мария Бехчич-Рудницка, выпускница Бестужевских курсов в дореволюционном Петербурге, сказала:
— Как всё бывает странно! Простой деревенский парень. Погиб страшной и героической смертью. Погиб, чтобы жили другие. Разве он мог думать в те минуты, что будет на Балатоне такой чистый мирный закат, что будут сидеть два журналиста, советский и польский, далеко от своего дома, и говорить о нём, о последних секундах его героической смерти, как упал он грудью на немецкий пулемёт… У нас хорошая профессия, коллеги. Мы несём людям свет и не даём расти траве забвения. Как всё красиво и странно. Да, да, красиво и странно. Далёкое — близко.
Когда я увидел его впервые, мне он напомнил канцлера Гинденбурга на старой немецкой серебряной монете — такая же крепкая седоватая голова, могучая шея, жёсткая щётка усов. Подумалось, что в войну это был крепкий орешек, уж точно унтер-офицер, и железный крест имел, и медаль «За зимнюю кампанию на Востоке», и знак за двадцать пять атак…
Большой живот давал понять, что мой собеседник, наверняка, любитель тёмного баварского пива и что пивными жестянками набита его тяжёлая сумка, ладно надетая через плечо, как винтовка в походе.
Всё оказалось не так. Рядовой Генрих Граф пробыл на фронте всего лишь три недели! В феврале сорок пятого попал в плен к нашим, и было ему тогда семнадцать годков. А пиво он не пьёт уже давно, ибо давно болит у него сердце, и в сумке оказались баночки, скляночки, ампулы, одноразовые шприцы, коробочки с сердечными таблетками.
Познакомились мы с Генрихом Графом 28 июня 1994 года в День города.
— Я ведь не первый раз приезжаю в Петрозаводск, — рассказывает мне Генрих. — Вам покажется странным, но Петрозаводск я называю своим вторым родным городом. Первый — Франкфурт-на-Майне, второй — милый сердцу Петрозаводск. Здесь я, военнопленный Вермахта, честно отработал четыре года. За три недели войны четыре года плена! Вот куда меня втравил Гитлер — этот убийца. Четыре года — немалый срок. Хотите посмотреть мою работу?
Генрих, его жена Ирэна и я идём по центру города.
