Когда журнал «Север» напечатал мою повесть о Ригачине, командир полка послал мне телеграмму: «За память о Ригачине, за память о его товарищах, за труд, который вы вложили в эту повесть, от меня и от моих однополчан большое вам солдатское спасибо».
Однако я отвлёкся, вернёмся к сути моего рассказа. Через пару дней после возвращения из Злынки я пошёл к Антти Николаевичу Тимонену, председателю нашего Союза писателей. Отчитался о творческой командировке, рассказал об Ульяне, о Фросе, о Танечке, живо описал их столетнюю хижину, завалившуюся набок.
Тимонен, который вначале радовался моим словам, вдруг уловив, куда я клоню, стал растерянно моргать глазами. Невзирая на его моргание, я достал из портфеля два листа — составленный мной проект письма председателя Союза писателей Карелии, то бишь его, Тимонена, к председателю Союза писателей Украины с просьбой посодействовать в строительстве дома семье Героя Советского Союза Ригачина Н. И.
Тимонен читал долго, внимательно. К концу чтения его лицо неожиданно повеселело.
— Всё хорошо. Всё крепко написано. Очень даже волнительно, — сказал он мне. — Только мы, творческие союзы, мелковаты для такого серьёзного дела, как будировать вопрос о возведении дома семье погибшего героя. Тут нужна тяжёлая артиллерия.
И, не спрашивая меня, начал крутить диск телефона. Звонил он Прокконену, Председателю Президиума Верховного Совета КАССР.
— Да, да. Наш молодой писатель. Ездил туда, на Украину. Ездил специально. Пишет повесть. Да, можно верить. Привёз фотографии. Картина печальная. Жена, не жена, а дочь родилась, дочь нашего Героя. Пусть сам расскажет? Сейчас он придёт. Анатолий Гордиенко. Можно без отчества, молодой. Уже идёт.
Прокконена я видел много раз в различных президиумах. Всегда молчаливый, угрюмый, он сидел прямой, как выстрел. Иногда подпирал красивую седеющую голову рукой в чёрной кожаной перчатке.
О том, как и где ему повредило кисть руки, ходили разные слухи. Но все говорили об одном — это случилось при испытании гранаты.
Иногда мы видели Прокконена в столовой Правительственного дома, которая находилась внизу, под первым этажом. Он обедал позже других, сидел всегда один, ел медленно и сосредоточенно. На нас, стайку писателей, глядел как на пустое место. Почему мы видели его в столовой? Кто нас пускал в правительственную столовую? А дело было в том, что добрейший Антти Николаевич договорился где-то в верхах, чтобы нам, человекам эдак десяти, разрешили кормиться в столовой Дома правительства на проспекте Ленина, рядом с гостиницей «Северная». Нам даже пропуска выписали, где было указано: на обед приходить после четырнадцати часов, после всех, когда отобедают работники Правительственного дома.
Голос у Прокконена какой-то скрипучий, говорил он всегда на одной ноте, не выходя из себя, не повышая тона и не улыбаясь.
Итак, со своим письмом в портфеле я перешёл проспект Ленина. Дом правительства тогда был каким-то малолюдным, в коридорах не сновала публика, да и милицейского поста в вестибюле такого придирчивого, как ныне, не было.
Павел Степанович Прокконен сидел в большом кабинете, листал газету. Молча взял моё письмо. Читал внимательно. Потом попросил показать фотографии. Комментируя снимки, я пустился в рассказ о Ригачине, об Ульяне, о далёком селе Злынка. Прокконен слушал меня, не перебивая. Единственный вопрос задал: не обещал ли я, лично, помочь им с жильём?
— Не обещал. Как я мог обещать? Дочь Фросю погостить в Великой Губе приглашал. Так как о том просила меня Наталья Ивановна, сестра Николая Ригачина.
— Ни в какой Союз писателей посылать не будем, — сказал Прокконен. — У меня друг-приятель в Киеве, коллега мой. Ему и пошлём.
Прокконен зачеркнул заглавную строку «Председателю Союза писателей Украины…» и написал «Председателю Президиума Верховного Совета Украинской ССР…».
В конце письма зачеркнул фамилию Тимонена и поставил свой полный титул. Потом ещё что-то приписал. Позвал секретаршу, отдал для перепечатки.
Я было собрался уходить, но Прокконен поднятием кожаной руки остановил меня, стал расспрашивать, что я делаю на телевидении, много ли у меня работы, какие книги я написал.
Вместе с незабвенным Всеволодом Глебовичем Морачевским мы тогда служили старшими редакторами, делали ежедневный выпуск новостей, а что касается книг, то их ещё у меня не было. Маленькую повесть, рассказы напечатал журнал «Север», рассказы и стихи печатала молодёжная газета «Комсомолец».
Тут Прокконен сказал, что он начал писать воспоминания и что писанина оказалась трудным орешком, нужен помощник, литературный обработчик. Я соглашался, кивал головой. Прокконен спросил: нет ли у меня желания помогать ему? Ответ у меня был готов: ссылаясь на свой малый литературный опыт, на занятость, на плохое знание истории Карелии, как-то заикаясь и мукая, отказался. Прокконен не настаивал и крепко пожал своей левой здоровой рукой мою правую.
