— Привезли нас в Петрозаводск 7 апреля 1945 года, — продолжил свой рассказ Генрих. — Специальности у меня не было. Я обыкновенный крестьянский парень из небольшого городка под Франкфуртом, могу на тракторе, могу коров доить, могу траву косить, свиней кормить, а тут надо строить. Центр Петрозаводска — груда камней. Мирные граждане разбирают завалы, складывают в штабеля пригодные кирпичи, а мы, военнопленные, кладём стены. Нас много, мы ползаем по стройке, как муравьи. Носим доски, месим раствор. Я работал всюду, русские десятники меня называли «тяни-толкай». Потом понял — надо учиться хорошему нужному ремеслу. И, наконец, попал в бригаду кровельщиков, которой руководил наш Алоиз Алеф — опытный, толковый мастер. Он и Пауль Гутермут стали моими учителями. Им я очень благодарен — они сделали из меня, мальчишки, настоящего мастера.
Мы крыли крышу кинотеатра «Победа», крышу бани на улице Красной. Кровля на здании КГБ — тоже наша работа.
Для меня же серьёзным экзаменом в Петрозаводске стала работа на главпочтамте. Напротив него сейчас у вас магазин «Детский мир». Тут уже я был как бы старшим, настоящим «дахмейстером», уже я работал на высоте много месяцев, и мне майор Абрамов, наш начальник по строительству, поручил это ответственное задание.
— Выполнишь в срок — домой поедешь, — сказал он мне.
Я, конечно, старался изо всех сил. Стужу, дожди — всё я терпел, сидя наверху. По моей вине срывов не было. Майор Абрамов руку жал и неожиданно предложил мне лечь в лазарет.
— Полежи, подлечись, подкормись. Скоро, скоро поедешь…
Я не хотел в лазарет, хотя о нём у нас в лагере все мечтали, как о санатории в Висбадене. Там были настоящие белые простыни, русская баня и хорошая еда. Вышел из лазарета через месяц, поправился, повеселел. И вдруг узнаю — та партия военнопленных, с которой я должен был уехать домой, уже отбыла на родину. Я побежал к майору Абрамову, доказываю, что я — простой солдат, что воевал всего три недели…
— Генрих, это я уже слышал от тебя. Скажи лучше спасибо за лазарет. А кто мне башню на почтамте покроет так, чтоб начальство моё ахнуло? Только ты. Вот башню покроешь, тогда поговорим. За хитрость мою, что тебя задержал, не сердись. Скоро, скоро уедешь…
«Скоро, скоро». Я уже знал, что у русских «скоро-скоро» — это как резина. Тянется и тянется.
Вот она, башня моя, видите, какая красавица! Её недавно обновили. Я тогда просил Абрамова: дайте белой жести, будет как невеста стоять над городом. Но не нашли оцинкованной жести. Работа была трудная, требовала уменья, храбрости. Два раза я чуть не убился, но Бог был со мной. Он знал, что я делаю доброе дело городу, украшаю его лучшее здание.
Потом мы работали в Соломенном, строили лесопильный цех, затем были другие объекты. И вот 7 апреля 1949 года мы, военнопленные, одетые в новую немецкую форму с советскими фуфайками на плечах, прошли стройной колонной по центру города, прошли мимо «Победы», мимо университета, где работали, пришли к вокзалу и поехали в свою Германию…
У Генриха выступили слёзы на глазах, он полез в сумку за таблеткой, и мы прервали нашу встречу. Через пару дней я сидел в гостеприимном доме Волковых на Древлянке, и Генрих рассказывал, рассказывал.
— Отношение горожан к нам, военнопленным, сначала было враждебным. Потом лёд стал таять. У нас уже появились знакомые, особенно у кровельщиков. Мы часто делали гешефтную операцию, которую называли русским словом «цап-царап». Брали из отходов кусок жести, вырезали её по шаблону, изгибали на животе, засовывали под рубашку, под фуфайку и приносили в лагерь. Там была у нас домашняя мастерская. Делали мы разную посуду. Кастрюля — шестьсот граммов хлеба. Ведро — целая буханка.
Однажды часовой Алёша приходит в барак.
— Граф, иди к проволоке, тебя женщины зовут.
Прихожу, девушки стоят молодые, улыбаются. Просят сделать четыре небольших ведра. Тут я уж для девушек постарался на славу. Дали они мне пять буханок хлеба. Одну я отдал часовому Алёше. Ведь у них, у охраны, и у нас была одинаковая норма! Этого мы никак не могли понять. «Это пропаганда, — шипели наши офицеры, — русские потом после смены шоколад жрут. Не могут быть равны победители и побеждённые…»
Вот тут я навсегда понял русский характер — отдать последнее, делиться поровну, не обижать слабого.
Если меня даже ночью разбудить, я вам тут же скажу наш лагерный рацион. Утром — четыреста граммов хлеба и три четверти литра супа. Обед на стройке — хлеб, каша или картошка с рыбой, чай. Вечером — двести граммов хлеба, семьдесят граммов рыбы. На день давали семнадцать граммов сахара, пять граммов табака. Если перевыполняешь норму, добавляют триста граммов хлеба. Голодно было только первые полгода, а потом ничего, привыкли.
