Даже если всему придет конец полностью

Я бормочу что-то насчет топора и поезда и указываю в сторону спальни, где сейчас Дидрик, а потом быстро ухожу обратно на террасу и прикрываю за собой дверь.

Бекка снова хнычет. Пора разобраться с тем, как делается эта молочная кашица. Надо смешать порошок с водой, потом разогреть в микроволновке, пока не станет тепленькой, я видела, как он это делает, ничего сложного, так ведь? А что, если она не станет есть? Что, если она будет плакать и орать, пока я не одурею и не начну ее трясти, хотя этого нельзя делать ни в коем случае?

Из квартиры доносятся злобные голоса. Дидрик истерит, полицейские строго ему что-то отвечают, от их перебранки у меня внутри все переворачивается.

Дидрик зовет меня, кричит что-то про Бекку, про Зака, я снова смотрю в телефон, открываю пост, делаю звук погромче, чтобы заглушить голоса.

«Люди, которые поджигают автомобили, грабят магазины и громят наш город, – вы серьезно считаете, что их волнуют белые медведи, тунец или сибирская тундра?»

Это запостила одна американская телекомпания, я стою одна на сцене, голос напряженный и тонкий, такой, знаете, нервический, словно я иду по канату.

«Ими движет лишь ненависть. Потому что мы не так едим, не так путешествуем, не так думаем, не так мечтаем. Движение в защиту климата стало культом смерти, аппаратом насилия, который хочет загнать нас обратно в пещеры».

Она проспала уже два часа, может, скоро пора будить, если я хочу наладить ее суточный ритм? Или пусть выспится хорошенько? Если честно, я не имею ни малейшего понятия.

«А мы туда так или иначе попадем в конечном итоге. Я не отрицаю, что все катится к чертям, что технологии и красивые обещания нас не спасут».

В животе все опять обрывается. И запястье начинает ныть – странно, вчера я вообще ничего не чувствовала. Десять часов прошло с последнего приема, вновь на подходе диарея. Я наливаю себе еще розового вина. На этот раз получится. Обязано получиться.

«Мы последние люди. Но моя жизнь все еще принадлежит мне, а они объявили войну моим возможностям проживать ее так, как я того хочу, но на войне, на войне не болтают про солнечные панели или мясо из пробирки, люди защищаются и оказывают сопротивление, громят ублюдков и никогда больше не просят прощения».

Шум в квартире стихает. Они ушли.

Я достаю снимок УЗИ. Темное фото, серое облачко, белая полоска там, где было сердечко. Целую и кладу на диван между Снуфсиком и головкой спящей Бекки.

– Вы мне поможете, – шепчу я. – Вы вдвоем мне поможете. Нам надо добраться до конца этой ночи.

Шесть сверкающих сталью военных самолетов летят над городом, выстроившись клином, рев настигает нас через полсекунды после того, как они пролетели по расколовшемуся розовому небу, и в ту секунду, когда я протягиваю руку, чтобы сжать их как рой мошек, меркнет весь свет.

Моего папу избрали королем.

Я только недавно научился читать, а коробки стояли на паласе позади потертого коричневого дивана-книжки в подвале у бабушки с дедушкой, в углу, где пахло сыростью и старыми потемками. Сине-серая коробка – я ощупывал кончиками пальцев шершавый сухой картон, – невзрачная, покрытая слоем пыли, на боковой стороне в прозрачный кармашек вставлена бумажка с аккуратно выведенным черными чернилами словом «АНДЕРС!». Открываешь ее, а внутри полно черных папок с жесткими краями и металлическим зажимом, от которого пальцам больно, когда пытаешься его открыть, таких, которые дед мог свободно взять себе домой из конторы. В папках лежат листы бумаги, вырезанные по размеру папки и с проделанными от руки дырками, и на них тоже налеплены этикетки со словом «АНДЕРС!» и указанием года, а дальше бабушка делала вырезки из газет и наклеивала на листы все, что имело отношение к теме «АНДЕРС!».