Даже если всему придет конец полностью

– История страдания, вот и все. Потому что ведь есть один весьма любопытный вопрос: а был ли человек несчастнее раньше? Если бы я, например, слопал столько сахара, что все мои зубы один за другим сгнили бы, то я испытывал бы дикие боли каждую минуту своего бодрствования и мне бы от этого было тягостно, это очень ощутимо понизило бы качество моей жизни. Но когда вскрыли могилу короля Густава Васы, то обнаружили, что у него были огромные проблемы с зубами: воспаления, разрушения костной ткани челюсти, – похоже, он десятки лет страдал от жуткой боли. Значит ли это, что боль портила ему жизнь? Или он так или иначе смирялся с ней, потому что большинство людей в шестнадцатом веке находились в том же положении? К тому же он, возможно, вовсе и не знал о причинах своих болей. Будешь ли ты страдать меньше, если кругом тебя все тоже страдают? Будешь ли ты страдать меньше, если не будешь знать, отчего страдаешь?

Папа снова вздыхает и чешет блестящий от пота лоб. Склизкая капля томатного соуса все еще свисает с волосков вокруг его левого соска и поблескивает в лучах заходящего солнца.

– Знаешь, – выдает он затем, – у Рафы так чертовски все болело, что он попытался довести противника, обычное дело сидеть перед матчем и подбадривать друг друга, давать какие-то советы, но только не для Рафы. Нервный малый, ужас до чего. Робин рассказывал, что он в Париже учудил… – И он втирает мне анекдот, который я слышал уже тысячу раз, о том, как Надаль попытался одержать психологический перевес над Сёдерлингом, пройдя за его спиной из раздевалки на Центральный корт. Я доедаю остатки безвкусных резиновых равиоли и запиваю их теплым пивом. Терпеть не могу пиво; если надо пить алкоголь, всегда предпочту ему алкогольный напиток или сидр, но так уж хочет папа, консервы и баночное пиво, потому что сейчас наше время, время пацанов.

Последняя неделя лета всегда наша с ним. Началось с шутки, очень для него характерно взять и обратить в шутку свои бесконечные побеги и то, что тревожит его не слишком чистую совесть. Пока я был маленький, мы иногда проводили вместе неделю в Монте-Карло в качестве полуобязаловки, это была последняя неделя моих летних каникул, когда уже нельзя больше оттягивать, придумывать уважительные причины и говорить маме или бабушке с дедушкой, что он хочет выждать, что наша с ним неделя начнется, когда установится летняя погода. Потом он купил «Мартину», и последние шесть или семь лет мы с ним ходим под парусом, в основном в Стокгольме; помню, как, когда был помладше, мы с ним то и дело шутили про погоду, мол, как раз на эту холодную ветреную осеннюю неделю летняя погода-то и установилась, а теперь вот мы сидим тут и потеем, вода прогрелась до шелковистых двадцати пяти градусов, и днем в рубке нестерпимо жарко.

– Еще пивка хочешь? – предлагает он. – У меня чешское есть, тебе же вроде чешское стало нравиться?

– Я бы лучше съел еще чего-нибудь, – делаю я слабую попытку и тычу пальцем вниз, на каюту. – У тебя же было немного чипсов?

– Мы ведь только поужинали…

– Да, но…

Я замечаю, как папа косится на меня, на мое розовое обгоревшее округлое тело, валики у талии, жировые складки на груди, и жалею, что на мне нет полотенца.

– Возьми холодную картофелину, – отвечает он и отводит взгляд.

– Что взять?

– Холодную картофелину. Ну, если голодный. У нас от обеда осталось.

– Но… я не хочу картошки.

Он посмеивается:

– Ты же чипсов хотел или как? Это разве не картошка? Только еще с горой дополнительного жира и сахара. К тому же мы не знаем, когда окажемся в магазине в следующий раз. Лучше доесть то, что осталось, чем новое открывать.

Обычно подобное начинается еще раньше. Когда я был маленький, он говорил это уже в аэропорту в Ницце: что по мне видно, как много булочек с корицей я съел у бабушки за лето или что нам надо поехать прикупить мне немного одежды, поскольку я, похоже, поправился на несколько размеров с прошлого раза. Этим летом он держал себя в руках или хотя бы старался, прошло целых два дня, уже что-то.

Он вливает в себя остатки пива и громко рыгает, сотрясаясь всем телом, видно, как у него напрягаются мышцы живота, блеюще-мычащий звук разносится над безлюдной бухточкой. Папа улыбается с довольным видом, как после проверки на прочность:

– Слышь-ка, дружок, что ты там говорил-то, про страдание?

Я киваю:

– Ну а потом посмотрим, я пока не уверен, выйдет из этого диссертация или просто научно-популярная книга, а может, даже серия книг.

– Серия книг? – переспрашивает он. – Кто-то еще читает книги?

– Можно подумать и про телеформат, я тут собирался связаться с «Нетфликсом», узнать, не заинтересуются ли там; народ любит документалки, а интерес к истории сейчас вообще зашкаливает.

Он задумчиво кивает.

– Так что думаешь? – спрашиваю я. – Как тебе идея?