Вечером мы снова сидим у Кальдеренов, на этот раз у них на веранде. Клас уже больше не такой жизнерадостный, по имеющимся прогнозам, электричества в шхерах может не быть чуть ли не неделю. Он походил по соседям и поспрашивал у них бензина, но большинство разъехалось по домам, а те, кто остался, оказались в не лучшей ситуации или уже продали горючее владельцам катеров в гавани, семейству с детьми – их парнишку-диабетика надо было отправить в больницу, так что кто-то отдал ему свои канистры; были еще чиновники, которые собрались тут на какой-то кик-офф перед началом осени, и им очень нужно было вернуться, они всю дорогу ссылались на государственную безопасность, было еще несколько ребят от бизнеса, которые не поскупились с оплатой, ну а потом бензин и кончился.
– Гюлленхоффы из соседнего дома уехали, у него-то в лодочном сарае наверняка припасена лишняя канистра, – участливо сообщает жена Кальдерена и ставит на стол еще несколько стеариновых свечей.
– Заперто там, – бурчит Кальдерен. Он покрывает кетчупом сосиску-гриль, которая, судя по вкусу, провалялась на дне морозилки несколько лет. – Я проверял.
– Но замок ведь можно сбить? – вставляет папа. – Ну то есть в случае крайней необходимости.
– Тогда уподобишься тому психу из Даларны, видели ролик? – жена улыбается. – Dirty Dennis[113], или как там его.
– Никто никуда не будет вламываться, – рявкает Кальдерен. – Даже возможность такая не обсуждается. Вот с этого все беспорядки и начинаются. Когда меня назначили в Кению, там как раз устроили похожий дурдом, одна группа людей распустила слухи, что другая ворует, убивает или насилует, им захотели отомстить и поступить так же, а через пару дней уже швыряли в горящие церкви детей.
– А как там, кстати, дела у Филипа? – безмятежно интересуется папа. – Добился чего с форхендом?
– Он получил уайлд-карт[114] на квалификационный турнир Открытого чемпионата Стокгольма, – отвечает Кальдерен. – Если турнир вообще состоится. Его поколению так не везет. Сначала им все пандемия подпортила, а теперь вот это дерьмо.
– Хотя люди многому учатся и вне матчей. Когда Якобу было лет четырнадцать-пятнадцать, он поехал в теннисный лагерь на Вермдё, ну теннис там был как теннис, но е-мое, парнишка такие скиллы там себе прокачал!
Я доедаю третью сосиску, запихиваю в рот несколько соленых крекеров, потом встаю и ухожу в дом. В туалете темно, но Гунилла и здесь зажгла несколько свечей, уютно посидеть и посрать при их мерцании. Сквозь дверь просачиваются голоса:
Клас переспрашивает что-то неразборчиво.
Я собираюсь спустить, но воды нет. Поворачиваю кран в раковине. Оттуда тоже вода не идет. А снаружи папа добрался до панчлайна своей истории:
Кальдерены все еще хохочут над его байкой, когда я прихожу назад на веранду.
– Вода кончилась, – говорю я.
Они с удивлением взглядывают на меня.
– Обычно тут… – начинает Клас.
– Ее отключают с десяти вечера до семи утра, – быстро подхватывает Гунилла, – мы вам, наверное, не сказали.
– Но это же только через несколько часов?
– Мы всегда по вечерам наливаем канистру воды, так ведь, Клас?
– Я собирался после ужина это сделать, – раздраженно отвечает он.
– У нас в лодке осталась пресная вода, – вставляет папа. – Андре, сгоняй вниз, наполни канистру.
Гунилла улыбается ему:
– Если что, у нас есть еще бутылка минералки, Классе, мальчику совсем необязательно…
– Андре с удовольствием сбегает…
